Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Печь скоро растопилась, стало тепло, но настроение Саши не улучшилось.

Вечером оказалось, что нет света. Монтер решил заменить старые провода, да не успел. Чай пили со свечой, случайно оказавшейся на полке в сенях. Потом сидели все у печки. Дверку Кондрашов приоткрыл, и красные блики от огня падали на лица, на потолок, бились на стенах.

Перед сном Майя спросила:

— Мы всегда так будем жить?

— Всегда, малышка, — ответил Кондрашов.

— Я не хочу так, хочу домой!

— Это теперь наш дом.

— Папин дом, — с усмешкой сказала Саша.

Утром пришел учитель, который переезжал в район. Отворив дверь, быстро зашел, похлопал руками, сказал: — ох-х-х-х, — и только тогда поздоровался.

— Прекрасно устроились, должен сказать, — весело оглядел комнату. — На улице морозище-е-е, градусов двадцать пять, не меньше. Рад за вас, рад, и дом и тепло — все есть!

— А вы кто? — спросила Майя. — Дед-мороз? — видно, она заключила это по шапке, полушубку и валенкам.

Договорились, что учитель пробудет еще неделю, пока его жена перевезет вещи и детей к отцу, потом уж «товарищ Кондрашова» приступит к занятиям.

Ссылаясь на нездоровье, Саша два дня не выходила из дому. Часами сидела у плиты, глядела на огонь, подавленная, молчаливая. Недоразвязанные узлы и чемоданы загораживали почти всю кухню, в комнату приходилось пробираться боком. Угол у плиты был завален дровами. Вскакивая чуть свет, Кондрашов бежал к колодцу, приносил воду, колол дрова, топил печь, расчищал от снега тропку на улицу. Наскоро завтракал, уходил на работу. Прибегал в обед и опять исчезал. А вечером, возвращаясь всегда поздно, уже не имел сил шутить, играть с Майей, — устало валился на постель. Саша глядела на него с сожалением.

В воскресенье они пошли смотреть деревню. День был пасмурный, людей на улице мало. Остановились около магазина, но он был закрыт. На клубе тоже висел замок. Зашли в школу. Года три назад построенное большими заботами Харитонова здание выделялось среди других строений. В классах светло, тепло. На окнах цветы в горшочках. Полнощекая пожилая женщина, сторожиха школы, показала шкаф с наглядными пособиями и с особой гордостью клетку с птицами, которую назвала «живым уголком». В клетке жили три воробья. Есть еще ежик, сказала сторожиха, да ушел в подпол, «на спячку». А черепаха сдохла, отчего — никто не знает. Потом показала в окно спортивную площадку, во дворе, прямо у школы. Там стоял только турник. За площадкой тянулось заснеженное поле — пришкольный участок юных мичуринцев. За полем, насколько хватал глаз, — степь.

— Во всяком случае, ничего, — говорил Кондрашов, возвращаясь домой. — У колхоза большие перспективы.

— Да, да, жить можно, — глухо, с прорывавшейся болью в голосе перебила Саша. — Пожалуйста, не уговаривай, я сама вижу. И на дальнем севере люди живут, привыкают…

— Если тебе не нравится, скажи! Еще не поздно отказаться от школы, вернуться назад. Или переехать в другое место, — нетвердо сказал он.

Она грустно посмотрела на него:

— Не говори глупостей! Ты же отлично понимаешь, что ни о каком переезде не может быть и речи. Кто нас ждет? Скажи спасибо, что удалось хоть здесь быть вместе.

— Боже мой! — воскликнул Кондрашов. — Можно подумать, что земля вдруг уменьшилась до таких размеров, что, кроме этой деревни, ничего на ней больше не осталось!

— Кроме этой деревни? — переспросила она, с каким-то злым оттенком. — Ты прав. Пока ничего другого мы найти не сможем.

— Ну и мысли приходят тебе в голову!

— Владимир! — почти выкрикнула она. — Еще одно слово, и мы поссоримся. Перестань, прошу тебя!

Не миновать бы ссоры, если б не повстречался Харитонов. Три дня он провел в области, на семинаре председателей колхозов, и еще не видел семью Кондрашова.

Почти силой он утащил Кондрашовых обедать.

После двух стаканов виноградного вина, которое Кондрашову показалось совсем слабым, в голове зашумело. Как и следовало ожидать, разговор скоро перешел на колхозные дела. Кондрашов не только соглашался с Харитоновым, но и сам был горячим сторонником планов председателя. Дом культуры нужен, молодежь бродит по улицам, собирается на посиделки, как в старое время. И водопровод. Нельзя же веками таскать воду за полкилометра из колодца, когда есть возможность подвести ее к каждому дому. Расходы Кондрашов постарается сделать минимальными: сам составит проект, наметит трассу, будет руководить работами. Харитонов смотрел на него с доброй лаской в глазах: наконец-то есть в колхозе свой инженер, о котором думал много лет.

Саша молчала. Она тоже выпила стакан вина, раскраснелась, но казалась еще больше усталой, чем была днем. Присмотрись Кондрашов внимательнее, он увидел бы, что его разговор с Харитоновым не только не интересует ее, а действует угнетающе. Она не сказала ни слова даже, когда речь пошла о новой школе, которую колхоз намеревался строить.

Хозяйка наливала чай, наставила на стол несколько банок с разным вареньем, домашнее печенье.

Вспомнив, Кондрашов спросил:

— Конечно, опять к врачам не сходил, Михаил Елизарович? Был же в городе.

Харитонов как-то неохотно ответил:

— Сходил.

— Что говорят?

Харитонов помолчал, помешивая в чашке чай. Взглянул на жену, подождал, пока она вышла в кухню:

— Язва желудка. Я давно сам знаю. Печет, — показал на низ груди, — вот здесь. Что камень горячий лежит. Диету требуется соблюдать, осторожность, так говорят. А где у меня диета? Зимой еще туда сюда, около дома крутишься, вблизи. А летом, как начнешь с сева, так до снега мотаешься по полям, попробуй ту диету соблюсти!.. Схватит, слезаю с коня или с машины, ложусь. Есть возможность — прошу грелку. С собой стал теперь возить, — недовольно вздохнул. — Полежу и снова пошел.

Кондрашовы стали прощаться. На улице морозило. После теплой, нарядно прибранной избы председателя Саше не хотелось возвращаться в свой дом.

Кондрашов, наоборот, был доволен. Ему казалось, что обед у Харитонова сгладил назревавшую ссору.

Открывая дверь, он остановился. Пахло горелой тряпкой. Прошел к плите, увидел кучку черного пепла: так и есть, тряпка свалилась с задвижки, сгорела.

В глубоком раздумье Саша стояла у окна, не снимая пальто. С тупой настойчивостью смотрела на переплет рамы.

Кондрашова взбесила ее трагическая поза. Надо жить, работать, что-то делать, не разыгрывать из себя бог знает кого!

— Долго ты будешь так стоять? — сухо спросил он.

Саша промолчала.

— Этот спектакль скоро может надоесть! Нас встретили, дали квартиру… Майя! Раздевайся, в доме тепло.

Она опять не ответила.

— Саша! Ты, наконец…

Она резко обернулась к нему. Лицо было бледным и казалось жестоким. Дрогнувшим голосом, с усилием выкрикнула:

— Боже мой!.. Что тебе еще от меня надо? Неужели ты не удовлетворен, что я оставила свою школу, все, чем жила, к чему привыкла за