Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

коммунистами одним воздухом, едят общий хлеб, делают общую работу. Не вступая в партию, они полностью разделяют взгляды партии, поддерживают ее политику, формально оставаясь беспартийными, но по сути своей — коммунистами. Но их не исключали из партии…

Накануне вечером Харитонов сказал:

— Вместе поедем. Меня тоже вызывают, в облсельхозуправление. Как назло газик забарахлил, придется на грузовой. Доберемся.

Крепко сжал локоть: — Не исключат, увидишь! Мы на тебя такую характеристику написали! Верь моему слову, не исключат. Если горком подошел со всей строгостью, то обком учтет обстоятельства.

День перед бюро обкома был страшно долгим. Утром Кондрашов встал усталый. Вышел к правлению чуть свет, ждал Харитонова, думал и думал: что решит бюро обкома?

Всю дорогу он смотрел на степь. Не знал, что у Харитонова дел в области нет, специально поехал, чтобы быть рядом, поддержать. И сел не в кабину, а в кузов, на одну скамейку с Кондрашовым.

Шофер вел машину быстро, боясь опоздать. Что там, как будет? — опять неотступно кружилось в голове. Знают ли члены бюро, какое состояние у человека, когда решается его партийность? Это действительно смерти подобно, исключение из партии. Как бы ни был крепок человек духовно, но в это время в нем остается лишь столько сил, сколько необходимо, чтобы войти в зал заседаний, выслушать, в чем он виновен, ответить на обвинение. На большее у него сил нет. И если человека лишь накажут, оставят в партии, и то он долго еще будет похож на выздоравливающего после тяжелой болезни.

Харитонов не беспокоил разговорами. Запахнул тулуп, хмуро глядел вперед, время от времени трогая щетину коротких усов.

«Теперь уже все, — думал Кондрашов. — Оставят — значит оставят, исключат — все, конец. Буду беспартийным, апеллировать в ЦК не стану. Исключат — значит, я действительно виноват в такой мере, что не следует держать в партии».

Было холодно, но он не чувствовал холода, не замечал ветра, только тело стало словно деревянным. Несколько раз за дорогу произвольно засовывал руку за борт пальто, щупал левый карман пиджака — там лежал партийный билет. Неужели сегодня последний раз везет с собою эту маленькую книжечку в красной обложке? И почему так надсадно ноет сердце… Что же такое партия, чем она держит человека, чем она вызывает в человеке неугасимый огонь жизни, мужества, совести, разума? Партия коммунистов — организация, передовой отряд рабочего класса. Но для коммуниста партия — это еще и что-то духовно огромное, невыразимое простыми словами.

— Подъезжаем, — глухо донесся голос Харитонова.

— Куда? — вздрогнув, спросил Кондрашов.

— Ты что, вздремнул? К городу подъезжаем. Вон трубы Жиркомбината видны… Что-то ноги у меня замлели. Ты как, ничего, дюжишь?

Кондрашов промолчал. У самого въезда в город дорогу переходила женщина с пустыми ведрами в руках. Шофер засигналил. Шагнув на дорогу, женщина приостановилась. Кондрашов даже приподнялся на скамейке: перейдет или пропустит машину? Хоть бы постояла, минуту всего…

Женщина подождала. Проезжая, Кондрашов увидел на ее лице добрую улыбку. Тоже улыбнулся ей.

Остановились на противоположной стороне от обкома партии. Харитонов велел шоферу отогнать машину на площадку и ждать.

— Тебе к двенадцати? — спросил Кондрашова.

— К двенадцати.

— Двадцать минут в запасе. Я пойду по своим делам, встретимся здесь. Иди и не оглядывайся, как говорят старые люди. Наберись сил…

— Я и так…

— Вижу, — отворачиваясь, буркнул Харитонов. — Иди.

Кондрашов постоял, пока председатель отошел, повернулся спиной в его сторону и достал партбилет. Торопливо раскрыл, посмотрел на него, перелистал. Вздохнул, спрятал в карман и пошел к обкому партии.

…Он не помнил, сколько времени пришлось ждать, пока была названа его фамилия. Плохо помнил разговор на бюро, вопросы, заданные ему. То, что он отвечал сам. Спускаясь по лестнице со второго этажа, он не различал шедших навстречу ему и обгонявших его людей. Подал в раздевалке номерок, механически взял пальто и шапку. Только при выходе на крыльцо, когда морозный воздух вдруг захватил дыхание, словно очнулся. Увидел улицу, бегущие автомашины, людей, здание института через улицу, против обкома партии. И рядом ожидавшего Харитонова.

— Ну, что я тебе говорил! — весело воскликнул председатель, хватая его за руку, в которой была зажата обложка партбилета. — Я чуть не сдох тут, так волновался. Слава богу, все обошлось благополучно! Да шевелись же, дай тебя поцелую, ну!.. Ошалел, совсем ошалел, как пень стоишь, — с силой выдернул из руки Кондрашова обложку, раскрыл ее.

Немое удивление застыло на лице Харитонова: обложка была пуста.

Он взглянул на Кондрашова, не веря тому, что произошло. Посмотрел на улицу, подхватил Кондрашова под руку, потащил с крыльца.

— Что же это, а? — медленно осознавая, заговорил глухо: — Неужели отобрали документ? Неужели исключили-таки? Вот ведь… — лицо его побагровело. Взглянув, увидел в глазах Кондрашова слезы. Заволновался, заторопился, повторяя: — Вот ведь напасть!.. Как же так произошло? Не могу поверить. Извини меня, старого дурака, что я так тебя на крыльце… я ведь думал другое. Никак не ожидал, поверь. Специально пришел встретить…

Кондрашов плохо слышал председателя. Послушно дал увести себя от обкома, перейти через улицу, подвести к машине. Чувствуя толчок в спину, поднялся на подножку, потом в кузов.

Снова они сидели на скамейке в кузове рядом, как и по пути в город. Не успевая угнаться за машиной, степь отставала, терялась позади. Держа Кондрашова под руку, Харитонов убежденно говорил:

— Пусть!.. Значит, так надо. Со мной что хочешь делай: исключи меня, выгони из общества, а как был я коммунистом, так и останусь. Меня теперь в другой политике не убедишь. Черта с два! В душе у меня партия, во всем организме, вместе с кровью течет. Умру, но… Эх, Владимир Борисович! Не знаешь, что у меня на сердце делается. Люблю людей, жизнь люблю, хоть что мне говори. И буду работать, пока силы мои не иссякнут… до последнего дыхания, чтобы все отдать людям, что во мне есть, до крошки!.. Не уезжай из колхоза. Мы с тобой город в степи сделаем, завидовать будут! Пусть десять лет потребуется, пусть сто лет — построим. Слово партийное даю. Веришь мне?.. Силы-то у нас никем не мерянные… советские силы. На все их хватает, хоть на войны, хоть на работу. Немца какого сокрушили, а? Гитлера! Самого страшного зверя в те времена! Еще пойдет кто, пусть заранее гробы готовит себе… А ты не уезжай, твердо говорю тебе. Золотая у тебя жена, Владимир Борисович! Великодушнейшая женщина, как и моя Марья Федосеевна. Другая бы слезы пустила, в городе бы осталась, а Александра Савельевна за мужем пошла. Цени ее!.. А ты пострадал. И не обижайся на партию, если она нас учит. Не имей