Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Тот раз она видела Вячеслава в шинели и фуражке. Теперь на нем были гимнастерка, брюки галифе и хромовые сапоги. В такой форме она никогда раньше его не видела.

— А старая форма была лучше, — садясь за стол, сказал Вячеславу отец. — Стройность дает, подтянутость, — погладил усы. — Нынешние блузки офицерские мне не нравятся.

— Новая форма удобней, — ответил Макарьев.

— Может, и удобней, да кому как по вкусу. Ну что, давайте выпьем, пожалуй! — подвинул рюмки, стал наливать. — Тебе, мать, красненького? Нальем. А тебе, Александра?

— Я не хочу.

— Какого тебе? — словно не расслышав, переспросил он.

— Я не буду пить, чаю налью.

— Значит, тоже женского, — поднял бутылку, строго поглядел на дочь. — Нальем красненького.

Рюмку она выпила. Потом другую. Молчала, слушала. Отец говорил с Макарьевым о старой армии и о новой, о силе возможного нынешнего огневого удара, еще о чем-то, в чем только они оба и разбирались. Зло на Макарьева постепенно проходило. Стало грустно. Когда-то она считала своего Славку самым умным, красивым. Он и сейчас красив, посмотри! Папа — известный конструктор, мама — врач-невропатолог, Слава — единственный сын любящих родителей. Тебе он нравился. И отцу с матерью. Ты не оттого злишься, что он незванно явился в дом. Раньше ты всегда была рада его приходу. Ты злишься, что он не твой, этот элегантный офицер. Потому, что у тебя произошла катастрофа, а он, как и раньше, чист и непогрешим. Он и сейчас еще немного твой, капитан Макарьев. Это ради тебя он пришел сюда, разговаривает, делает вид, что ему безразлично, сидишь ты рядом или нет…

— Ты так и не женился? — спрашивал отец.

— Все некогда, — отшутился Макарьев.

— На это дело много времени не надо!

— Три года на севере прослужил, потом еще кое-где побывал, все как-то в стороне от жилых мест. Служба такая.

— Часть особого назначения, как говорится, — сказал отец.

— Не совсем особого, но…

— Ты же был в артиллерии?

— Я и сейчас в артиллерии.

— Ракетчик, выходит? Слышь, Александра, вот кто теперь бог войны, Вячеслав! Мы в гражданскую кавалерией врага давили, а ныне — нажал кнопку и будь здоров!.. Налей нам, мать, за современную технику.

Чокаясь, Макарьев пристально посмотрел на Сашу. Нет, она не изменилась. Лучше стала. В кого только у нее немного курносый нос? Если бы тогда он женился, у них были бы дети. Двое. Или трое. Почему у Саши один ребенок?.. Он сам напросился на север, чтобы уехать подальше, не встречать ее. Теперь опять здесь…

Она опустила глаза. Не оттого, что он смотрел на нее. Подумала: вдруг сейчас вошел бы Владимир!.. Ужас! В гостях Макарьев, на столе вино. В честь чего торжество? Стыд, стыд! В постели Майя, проснется — увидит, опять будет спрашивать: а кто этот дядя, почему он приходил к нам?.. Хватит, пора кончать, такие вещи к добру не приводят. И зачем? Поздно теперь, Славка, поздно…

Она поднялась. Макарьев грустно посмотрел, сказал:

— Вы не хотите выпить со мной?

— Александра! — строго приказал отец. — Сядь!

Она выпила еще рюмку и ушла.

Зачем, зачем все это? Володя сидит один в пустой, может быть, нетопленой избе, занесенной снегом, думает о ней, а она здесь… Прости, Володя, ты же видишь, я ушла. Ушла! Сама. Ну, была, сидела, выпила немного и — ушла. А завтра уеду, хватит гостить, буду с тобой. Уеду, не веришь? К чему мне Славка? Поздно… поздно… Я же ничего не позволила плохого, он даже руку мне не поцеловал. И не позволю, ты меня знаешь. Верь мне, Володя…

Будь Кондрашов рядом, она упала бы к нему на грудь, может, заплакала, если б он хоть немного сомневался, не верил ей.

Макарьев вышел в коридор. Отец сказал: «Вот твоя шинель». Значит, уходит. И хорошо. А завтра Саша уедет…

— Александра! Где ты?

Она промолчала.

— Александра! — повторил отец. — Не слышишь?

— Что?

— Иди сюда! Накинь пальто, проводи Вячеслава!

— Иди, Саша, — шепнула мать, — хоть на минутку. А то этот старый черт… Только бы ему по-своему…

Чтобы скорее вернуться, она набросила лишь пуховый платок на голову. Дойдет до ворот и довольно, не заблудится он, знает дорогу…

На дворе было тепло. Спускаясь с крыльца, Макарьев взял ее под руку. Она не стала противиться: ничего, сейчас уйдет.

Молча прошли до ворот. Остановились. Сейчас он скажет «до свиданья» и… все, забыть этот вечер, все забыть!

— Ты не хотела меня видеть, — заговорил Макарьев. — Я тебя понимаю… прости. Сейчас уйдешь домой и забудешь обо мне. А я все годы рвался к тебе! Не было дня, чтобы я не думал о тебе, о нашем городе, в котором встретил тебя. Помню, как увидел тебя в первый раз, в парке, у киоска с газводой. Ты стояла в розовом платье и сердилась, что какой-то мужчина поил целую компанию. А тот вечер помнишь, когда мы бродили по городу? Пошел дождь, мы спрятались в подъезде, не зная, что делать… я первый раз поцеловал тебя.

Саша молчала. Помнила ли она? Все, все! — до мельчайших крупиц.

— Выскочила собака, и ты закричала, — тихо говорил он, прижимая к себе ее руку. — Я потом рубашку сушил у вас, помнишь? Дождище шел, как из ведра… Знаешь, мне ведь сейчас надо быть дома, у родных, у меня третий день отпуска! А я здесь. Ты приехала во вторник, я видел. Мне так хотелось встретиться! Мы теперь с тобой долго не увидимся, даже не знаю, сколько — пять, десять лет, может, больше. Послезавтра я уезжаю и… кажется, далеко. А в следующем году иду учиться в военную академию. Спасибо тебе, что нашла немного времени постоять здесь, проводить меня. Тебе холодно? — распахнул шинель, прижал Сашу. Она молча дала накрыть себя полой шинели. Слышала, как вздрогнули его руки, как тяжелее стало его дыхание. — Ох я и счастлив, знала бы ты! Ты уже совсем забыла меня…

Саша молчала. Хотелось вырваться и убежать, и хотелось стоять и слушать. Что в том преступного, постоять со Славой?

— Прости за вопрос: ты счастлива с Владимиром?

Он не повторил вопроса, хотя Саша и не ответила.

— Как бы я был счастлив, если бы ты хоть раз в год присылала мне письмо!.. Мне тебя все время не хватает. Только фотография твоя живет со мной. Та, где ты снята в полосатой кофточке. Такая задиристая девчонка, которую я всегда считаю своей, а она…

Саша не слышала больше его слов, не слышала, как он нашел ее губы. Не