Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

стен, по вентиляции, отоплению. Стал перечитывать основы строительной техники, восстанавливать забытое. К двум проектам, взятым у Харитонова, прибавилось еще три, добытых на время в областном управлении по делам архитектуры. Его работа была похожа на подготовку к защите диплома. Хотелось сделать что-то свое, оригинальное, что обратило бы на себя внимание.

Было и другое, что вело его, помогало в работе — желание реабилитации, надобность, необходимость. Он исключен из партии, снят с должности, уехал из города, растерял старых товарищей. Но морально он не умер, работает, творит. И не с меньшим запалом, а, быть может, с большим. Определенно с большим, ведь здесь иные условия, иные требования, иная среда, здесь куда сложнее, чем в стройуправлении. Это чувство жило подсознательно, не руководило им каждодневно, но оно было, существовало, оно заставляло искать, когда встречалось что-то непонятное, заставляло мыслить, дисциплинировало. Он не хотел выслуживаться, как иногда недальновидные люди определяют смысл этого чувства: честолюбивые помыслы никогда не были у Кондрашова первопричиной в его работе, в поведении. Он не использовал работу прикрытием, необходимым, чтобы забыться, почувствовать себя равным среди других. Его не мучила жажда заработка. Он был таким, как тысячи его современников, которые жили только в работе, а в бездействии умирали, которые сами искали работу, шли к ней и получали от этого удовлетворение. И чем трудней была работа, сложней, тем интересней. Это было и от воспитания, и от времени, и от партийного осознания нужности постижения нового, это определяло место Кондрашова на земле.

Скоро, как обещал, зашел Харитонов. Смотрел чертежи, говорил о делах, потом попросил Сашу выслушать его «по личному секрету».

Когда они вышли из комнаты, после разговора с глазу на глаз, Харитонов весело объявил, что у него гора свалилась с плеч и завтра он будет совсем другим человеком.

Проводив председателя, Кондрашов не смог скрыть улыбки.

— Послушай, жена, — шутливо заговорил он, — что все это значит? Не в любви ли объяснялся тебе председатель? Он так преобразился, так ожесточенно тряс руку на прощанье, можно подумать, в него вселился пыл влюбленного юноши. И все это при мне: вошел, увел тебя в другую комнату, объяснился! Я теряюсь в догадках.

Саша расхохоталась:

— Угадай, о чем мы секретничали с Михаилом Елизаровичем? Уверяю, тебе и в голову не придет. Он хочет учиться! Да, да. Именно за этим и приходил. Просил позаниматься по русскому языку. С марта в области открывается полугодичная школа председателей колхозов, райком обещал его направить. Приемных экзаменов нет, но, если начнет учиться и станет писать с ошибками, будет стыдно.

— К чему ему школа в пятьдесят лет?

— Значит, нужна, раз собирается.

— Своему делу он сам любого поучить может.

— Я удивилась, как горячо он говорил об учебе. И тому, что из всех учителей он отдал предпочтение именно мне. Так и сказал: «Только вам могу довериться».

— Что ты будешь делать с учениками, которые приходят к нам по вечерам? Закрывать свой филиал?

— Стану заниматься с ними через день.

«Секрет» Харитонова развеселил Кондрашова.

— Не взять ли мне председателя в соавторы проекта? Я же строитель, не архитектор, не проектировщик, вот и будем вдвоем доходить до истин!

— Тогда и меня берите к себе! — смеялась она.

— Было бы здорово!.. А ведь выстроим Дом культуры, да еще какой! Осилим, Саша! Знаешь, я нисколько не сомневаюсь в успехе. Ты читала письмо Ильяса? Разыскал-таки меня. Зовет на работу. Нет, не поеду! Что ты, сейчас я каждый день именинник!

— Кто этот Ильяс? Что-то забыла.

— Учились вместе в институте. Друг. Сидел в министерстве, в каком-то отделе, и вырвался наконец. Сейчас главным инженером в тресте «Риссовхозстрой». Зимой я встречал его в городе, да поговорить не пришлось, торопился в аэропорт. Надо ответить на письмо.

— Обязательно, — согласилась Саша. — Друзей не теряй.

Не откладывая, после ужина Кондрашов сел писать.

Начало получилось бурным:

«Дорогой Ильяс, друг мой и брат мой!

Великое спасибо тебе, что помнишь меня, нашел адрес и доставил мне своим посланием огромное удовольствие. Я рад от всей души, что ты ушел из министерства и племя строителей пополнилось еще одним специалистом. Жаль, что я не могу пожать тебе руку, но мы определенно встретимся.

Ты спрашиваешь, каким образом я оказался в деревне?..»

Макнул перо в чернильницу, но долго держал над бумагой. В письме можно написать лишь суть, а надо было исповедаться, сказать, что думает, как понимает свое нынешнее положение. До сих пор такой исповеди не было. Да и мог ли он говорить тогда, сразу после катастрофы! Это теперь в какой-то мере отстоялось, легло по полкам, бери и рассматривай. И то не все. Много пройдет времени, пока все выкристаллизуется, осядет муть, забудется побочное, останется то, что в лабораториях называют результатом анализа. Убит человек. Прямая это вина Кондрашова или косвенная, умысел или недогляд, терпимость к недостаткам, либо ротозейство — суть одна: человека нет. И за это надо наказывать — он начальник, с него спрос.

Что такое начальник строительного управления? Он словно бог, пришедший на голый первозданный участок, на котором надлежит сотворить постройки, свет и воду, проложить дороги, посадить деревья и еще многое-многое. Он должен учить, воспитывать людей, заботиться об их бытовых условиях, следить за техникой безопасности, «вырывать» у треста машины и механизмы, строительные материалы, кого-то хвалить, отмечать, кого-то наказывать, бывать на заседаниях и совещаниях, искать экономию и резервы. В отличие от бога, он не имеет права перерасходовать лишнюю копейку и кубометр бетона или досок. Над ним постоянно висит меч собственной совести, а если меч притупился, напомнят ревизоры треста, главка, представители народного контроля, горком партии, рабочие на собрании. Его работу принимает придирчивая комиссия… Богу было куда легче.

«…История долгая, Ильяс, но я постараюсь рассказать тебе все по порядку. В конце сентября прошлого года меня сняли с работы и исключили из партии. Наберись терпения и выслушай…»

За первым листом на стол лег второй, третий. Саша уже спала, а Кондрашов сидел и писал. Никогда и никому не писал он таких больших писем, но сегодня была необходимость сказать все, чем он жил.

«…И вот я беспартийный. Уехал в деревню, строю коровники, конюшни. Мечтаю о чем-то более интересном. Уехал от стыда, от друзей. Но не было минуты, когда бы я чувствовал, что потерял связь с партией. Это немыслимо, невозможно. Этого нельзя объяснить словами. Это далеко не то, когда говорят: беспартийный коммунист. Помощник партии, приверженец, единомышленник. Не то! Раньше я говорил: я состою в партии.