Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

После обсуждения голосовали. Кондрашов смотрел, как поднимались и опускались руки. В стройуправлении было проще: приказ треста, приказ СМУ, на основании приказа треста, и конец. Согласен ты или нет — дело твое, приказ есть приказ.

Только теперь он вспомнил о жене: где она? Оглядел людей слева, справа, у двери, — Саши не было. Не захотела прийти или опоздала, не смогла пробраться — вон сколько народу, многие в коридоре стоят. Но то, что он не увидел ее, нарушило радость.

12

А жизнь шла своим чередом. Ей, казалось, совсем не было никакого дела до Кондрашова, до Харитонова, до всего, что волновало, чем жил колхоз «Красный луч».

Оттепель сменили морозы. Накануне весь день истошно кричали вороны, стаями перелетая с дерева на дерево. К дождю, говорили колхозники. Ночью подул ледяной ветер, подхватывая, унося с дорог рассыпанную при перевозках солому, тормоша камышовые крыши, путаясь в голых ветвях тополей. Ветер разметал завезенное к конюшням сено, оборвал электрические провода у правления, половина деревни осталась без света. К рассвету ветер утих, пал мороз. Заиндевели притолоки над дверями, расписными узорами покрылись стекла окон, дым из печей поднялся в небо столбами. Костенела от мороза растроганная теплом и дождями, разбухшая от влаги земля, никли, бледнели голые озимые, промерзая до корней.

Утром прибежала жена Харитонова:

— Зайди к нам, Владимир Борисович, мужику моему плохо. Всю ночь глаз не сомкнул, Фельдшер дал что-то, да не помогло.

Харитонов лежал на кровати во весь рост, сложив руки на груди, словно приготовился к смерти. Лицо его было серым, глаза закрыты. Но не спал. Не открывая глаз, проговорил:

— Миновал приступ… лучше стало.

— Не велит врача из района вызывать, — шепнула жена.

Он расслышал:

— К чему? Сам знаю свою хворобу… Что врачи?

— Надо бы лечь в больницу, — посоветовал Кондрашов.

— На курсы через три дня… какая больница? После… летом…

Кондрашов пошел к Бирюкову. Через полчаса машина ушла в район за врачом.

Словно кто-то ударил Кондрашова по рукам, отбил желание садиться за доработку проекта. К сердцу прокралась смутная тревога, не имевшая еще определенных причин. Он долго ходил по кухне, пытаясь понять, догадаться или отыскать, что так вдруг взволновало его. И не находил. Все время перед глазами стояло широкое, с мясистым носом и короткими усами лицо Харитонова. Только было оно не коричневым от загара, а сизым и с отеками, с мешками под глазами. Видно, не удастся председателю вовремя попасть на курсы, пропустит начало. Может, и нет, сколько раз болезнь сваливала его в постель, и опять он поднимался, работал. Как-то однажды Харитонов шутя признался: «Если пролежу с месяц, — тогда все, кончено, не будет меня. Больница на меня действует хуже тюрьмы». В том была правда. Но теперь, кажется, не отвертеться Михаилу Елизаровичу от больничной койки.

Не находя места, Кондрашов оделся, вышел на улицу. Прошел к саду, где скоро должна начаться постройка Дома культуры. Спотыкаясь о мерзлые комья земли, меряя шагами пустой участок, оставленный для постройки, ушел в глубь сада, на зады деревни.

Мороз не спадал, хотя время близилось к обеду. Стал собираться туман. Туман уже окутал даль степи, помутил конец пшеничного поля, упорно подбирался к деревне. Кондрашов прошел еще несколько шагов, остановился у края озимой пшеницы. Земля, схваченная морозом, местами потрескалась, обнажила корни растений. Плохо, плохо, — проговорил он про себя. Весь труд может пойти прахом, коли вымерзнет хлеб.

Комья мерзлой земли казались совсем окаменелыми. Отчего же так стало тяжело, думал он. Конечно, первое — это болен председатель. И мороз к тому. Хлеб может погибнуть. Сады вымерзнут. Да… И дома все что-то не так. Суббота сегодня, надо было съездить к матери… Отвернул рукав, посмотрел на часы — двенадцать. Девять минут первого. Забежать к Саше, сказать…

Он торопливо пошел назад. Выйдя в улицу, увидел Сашу.

— Володя! — почти подбежала она. — Я была у Харитоновых. Михаила Елизаровича увозят в областную больницу. У него острое воспаление язвы… температура поднялась… Послушай, Володя, я собралась в город. Помогу довезти Михаила Елизаровича до больницы, узнаю, как его там устроят… вернусь завтра вечером… или утром в понедельник. Успею!

— Я хотел поехать к матери, — проговорил он.

— Я обязательно к ней зайду! — воскликнула Саша. — Я думала об этом. Поеду, милый?

Как давно она не говорила — милый! Не говорила так тепло, душевно. Ее слова растрогали Кондрашова. Это хорошо, что Саша проводит Михаила Елизаровича. И навестит мать. Лучше бы самому, но раз ей хочется…

Собиралась она излишне поспешно, вместе с тем как-то организованно, словно давно уже продумала, что ей надо взять, как положить, как все сделать без помощи мужа. Кондрашов одевал в дорогу дочь.

— Ты помнешь его, — мельком взглянув, сказал о лучшем Сашином платье, торопливо брошенном в чемодан. — Возьми туфли…

— Да, хорошо.

— …раз решила сходить в театр.

— В какой театр? — посмотрела она.

— Ты берешь вещи, нужные больше всего для театра, а не для поездки в больницу.

Она покраснела. Нерешительно нагнулась над чемоданом:

— Пожалуйста, я ничего не возьму!

— Бери, бери все, что нужно, только укладывай аккуратней, — примирительно проговорил Кондрашов.

Они подошли к дому Харитонова ко времени: Михаила Елизаровича одели, готовились выносить в машину. Но он воспротивился, попросил Кондрашова помочь выйти.

В воротах остановился, посмотрел с грустью в улицу. Сказал:

— Может, залежусь или операцию придется делать, ты тут заворачивай с постройкой без меня… Мороз без снегу — плохо…

Машина ушла. Кондрашов вернулся домой. Вспомнил, что не завтракал, рано убежал к председателю. Стал растапливать плиту.

Вот, опять один… Саша сегодня будет дома. Трудно ей. И спросил себя: а отчего трудно? После института она должна была ехать работать в район. Но не поехала, вышла замуж. Разумеется, закон оказался на ее стороне: муж работает в городе, жену нельзя отправлять в деревню, нельзя разбивать семью. В результате Знаменка или Антоновка, какая-то Вознесеновка или Первомаевка осталась без учителя. Но могла попасть в район, в эту же Знаменку? Могла. И жила бы. А по своей воле приехала, рвет и мечет.

Февраль всегда в этих краях такой: то тепло до проталин, иногда до ручьев, то снег, бураны, морозы. В феврале зима как бы наверстывает упущенное, недоданное, и, случается, месяц этот бывает самым лютым в году.

В воскресенье мороз дошел градусов до двадцати пяти. Затихла Знаменка, затаилась. Как доедет Саша из города? — волновался Кондрашов. Как там Михаил Елизарович в больнице? Хорошо, что Майя останется у бабушки, немыслимо ее возить по такому холоду.

Весь