Антикварная лавка утерянных судеб. Что если у тебя появится шанс прожить жизнь заново? - Алекс Савицкий

разбрасывать вещи и работать за ноутом прямо в постели? Марк и не помнил, когда он оставался так надолго один. Но сначала ужин и телевизор. Любимый фильм? Футбольный матч?

Марк зевнул. Пока он стоял на перроне, то думал о том, как приедет домой и сразу сядет за пьесу. У него даже вертелась в голове красивая фраза главной героини. Но пельмени с корюшкой раскидали все фразы, как кегли в боулинге.

Он поудобнее устроился на диване. Хотелось спать, а не придумывать, чем бы еще заняться вымышленным человечкам. Идти за ноутбуком и даже выключать телевизор тоже не было сил.

Марк закрыл глаза и сразу провалился в черный сон без сновидений. Чертов траволатор понес его прочь.

Глава 8

Под ворохом дел

На новоселье Марк напился. Такого он не помнил за собой еще со времен универа – сначала было весело, а потом словно выключили свет.

– И что на тебя нашло? – грустно спросила Вера на следующий день, когда от мучительной головной боли Марка не спасали ни аспирин, ни прерывистый дневной сон. – Вообще за тобой такого не помню.

– Ммммм… – мычал Марк из-под махровой простыни.

– Вроде бы радоваться надо. Мы так долго этого ждали. Устал, наверное?

Солнце, пробивающееся сквозь шторы, даже через простынь выжигало Марку глаза и обрисовывало белым контуром Верин силуэт с округлившимся животом.

– Просто… Эта квартира так тяжело далась…

– Знаю. Но теперь будет легче.

– А теперь ее снова недостаточно…

О беременности они узнали, уже когда оформили сделку. Светлая двухкомнатная квартира окнами на юг – одна комната Любаше, у которой обнаружился талант к музыке, другая – зал, он же их с Верой спальня. Маловато, зато хороший район и до Любиной музыкалки можно дойти пешком.

В комнате Любаши – огромное фортепиано, напоминающее чудовище с бело-черными зубами. Марк не поскупился на шумоизоляцию, потому что за годы работы в логистике, вернее, за годы работы без отпуска и почти без выходных совсем разлюбил музыку. О чем он мечтал в своей пьесе? О «Ромео и Джульетте» Прокофьева? Да какая там пьеса? К черту пьесу. К черту Прокофьева.

Ему уже давно не хотелось писать. Хотелось спать, смотреть телевизор, наматывать километры в бассейне после работы, молчать… Больше всего хотелось молчать. А вот думать о пьесе Марку нравилось, как думают о чем-то большом, невероятном и несбыточном. Полете на Луну, например.

Он до сих пор иногда представлял себя драматургом, только теперь без глянца. Может быть, седоватым. Или даже с тростью. Какого цвета на нем костюм? Рядом ли Вера? Все размыто, как в тумане.

Не то чтобы они не планировали второго ребенка. Наверное, планировали. Но для Марка эти разговоры – планы – казались такими же призрачными, как и мечты о пьесе. А теперь Вера мягко присаживалась к нему на постель, придерживая живот.

Кроватку они опять поставят в их комнате. Малыш будет плакать, Любаша – за стенкой разучивать гаммы. Что дальше? Когда ребенок подрастет, не может быть и речи о его подселении к Любе. Той будет уже десять-одиннадцать – совсем взрослая девчонка, ей надо будет учиться, музицировать. Значит, нужна еще одна комната, еще одна квартира, еще несколько лет без отпуска. Вера в эту беременность чувствовала себя плохо и уже отказалась от репетиторства. А это неплохие деньги. Что дальше? Когда она сможет вернуться на работу и сможет ли вообще – большой вопрос. Родители совсем сдали, помогать с двумя детьми точно не будут. Двое детей! Это в два раза больше кружков, допзанятий, дорог куда-то туда и обратно. Денег тоже в два раза больше.

– Пятьдесят один квадрат, – напомнила Вера метраж квартиры и ласково погладила Марка по волосам, – не так уж и мало. Поместимся. А там и видно будет, да? Мы же справимся?

– Конечно, – простонал Марк, – только я сейчас еще немного полежу. Полежу, и сразу начну со всем справляться…

⁂

На похоронах отца было столько народу, что поминки пришлось проводить в два этапа: сначала близкие и друзья, потом – сослуживцы. Марк машинально всем кивал, протягивал ладонь для рукопожатий и говорил спасибо. Недавно ему исполнилось тридцать три, но он чувствовал себя маленьким потерянным мальчиком, которому больше не на кого было опереться.

А еще ему было стыдно. Что когда-то морочил отцу голову своим драматургическим будущим, кричал, отказывался поступать в транспортный универ. Что принял как должное ту однушку в подарок на свадьбу, а ведь без нее они бы с Верой протянули ноги в первый же год брака. Что мало уделял времени сестре, хотя обещал, что станет надежным старшим братом. Что вовремя не заметил отцовскую болезнь.

В зал запустили вторую партию гостей. Марк сел вместе с ними за стол и принялся вяло ковырять кутью. Напротив него такой же серой тенью сидела мать. Яны не было – наверняка курила в туалете.

«Вот же вредная девчонка, – подумал Марк, тут же забыв про свои мысленные причитания о надежном брате. – Теперь маму под монастырь подведет».

Всем заправляла Вера, шустро бегая между гостями с маленьким сынишкой в рюкзаке-кенгуру. Его назвали Костиком, Константином, что значило «постоянный».

Имя предложил Марк. Он больше не мечтал о полете в космос и большой драматургии. Даже о маленькой не мечтал. Больше всего в жизни ему хотелось постоянности.

⁂

Постоянство оказалось такой же фантазией, как и драматургия.

Только у Марка с Верой получилось расширить их жилище (правда, пожертвовав престижным районом и ограничившись косметическим ремонтом), перед маленьким Костиком замаячил нехороший диагноз. Так они называли это между собой, избегая самого названия. Словно бывают «хорошие» диагнозы и приговоры…

– Я устала, – честно сказала Вера.

Они ужинали вдвоем покупными пельменями. Марк сам попросил Веру снизить кулинарную планку и не заморачиваться со сложными блюдами. Любаша в своей комнате разучивала очередную пьесу для фортепиано («Хоть какие-то пьесы в этом доме должны быть», – порой горько думал Марк), двухлетний Костик сосредоточенно раскладывал кубики рядом с кухонным столом, не обращая внимания на музыку сестры. Любашины пьесы – единственный громкий звук, который не заставлял сына визжать и кататься по полу.

Гармония, черт бы ее побрал.

На имя Костик не откликался. Он вообще не откликался.

– Как кончится декрет, увольняйся. Занимайся детьми. С остальным я справлюсь.

Платеж по ипотеке был страшным, даже с учетом неплохой зарплаты Марка. Иногда эта цифра снилась ему по ночам и напоминала огромного червя с раскрытой пастью. Червь медленно, но уверенно полз на Марка. Хотелось кричать и бежать прочь, но, как это часто бывает во снах, не получалось сделать ни шага.

– А как же…

– Конечно, я тоже буду помогать. Конечно, – Марк сжал Верину ладонь, – но кто-то из нас должен и работать.

Рука жены была вялой, как выброшенная на берег рыба. Раньше Марку казалось, что все, что ему нужно, – это держать ее в руках. Вера рядом, а значит, все получится. Но жизнь расставила все на свои места. Слов недостаточно. Обещаний недостаточно. Прикосновений, объятий, чьего-то молчаливого присутствия недостаточно.

А чего достаточно? Иногда – просто тишины. А иногда кажется, что достаточно не будет уже никогда. Вся жизнь – бестолковый бег вперед.

⁂

– Мы должны тебе что-то сказать, – нерешительно начала Вера.

В центре стола царственно покоилась запеченная в магазинном маринаде курица, пересоленая и красная от специй. Раньше Вера говорила про таких: «Она бегала, когда я еще была маленькой, а потом мариновалась много лет, как Ленин». Одна куриная ножка была в руках у Любаши, почти обглоданная, другая – лежала нетронутой на тарелке у Яны. Вера, как всегда, не успела проголодаться, а Костик ел только макароны-спиральки. Марк уверенно отрезал себе половину грудки и добавил крылышко.

– Тут такое дело…

– Я залетела, – громко сказала Яна, так и не подняв глаз от своей тарелки.

– От кого? – только и выдавил Марк. Он хотел было отчитать их за то, что начали взрослый разговор при одиннадцатилетней Любе, но сразу понял: эти три кумушки уже обсудили все между собой до ужина. Вера любила Яну как младшую сестренку, которой у нее никогда не было. Яна доверяла Вере больше, чем возрастным родителям и брату. Люба обожала Яну. Марк даже подумывал сыграть на этом: дочка