Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

крутили непрерывно. Где бы ни пели люди, где бы они ни доставали гитару и ни ударяли по струнам, это всегда было кантри. Будто бы лишившись собственной музыкальной традиции, шетландцы просто переняли ее в другом месте. Переняли, встретили с радушием и дали почувствовать себя как дома.

С того момента, как Джек осознал жизнь вокруг себя, музыка навсегда стала ее частью. Такой же значимой, такой же осязаемой, как стены дома за ним, как земля перед ним. Музыка наполняла его, отчасти став его языком, его компанией. Он думал аккордами так же часто, как образами, он думал стихами так же часто, как предложениями.

Джек встал со скамейки, чтобы размять ноги, прошелся вдоль грядок, затем до дальнего угла, заросшего мелкой травой. Там росли кусты малины, посаженные еще его матерью. Он хорошо помнил, как она гордилась, когда созрели первые ягоды, и однажды вечером после ужина на столе появилась небольшая миска малины. Она дождалась, пока Джек с отцом положат в рот по одной штучке, а затем сама взяла ягодку. Сейчас кустов стало больше. Правда и не скажешь, сколько именно: так плотно сплелись стебли и побеги. Но несмотря на то, что там теперь сам черт ногу сломит, Джек любил эти кусты. Любил их стойкость и обильность. Любил сладкие с кислинкой ягоды, зревшие щедро и упрямо.

За кустами, рядом с гаражом, расшатался заборный столб. Джек положил на него ладонь, проверяя, не стало ли еще хуже. Стало. Сейчас столб в земле удерживала только привязанная к нему проволока. Джек вздохнул. Вообще чинить забор входило в обязанности Эндрю, владельца поля, но Джек понимал, что зачастую быстрее разобраться со всем самому. Эндрю-старший примчался бы сюда пулей, если что-то нужно было сделать, но у Эндрю-младшего обычно находились другие заботы.

Это был один из дней, когда шепот ветра с холма сплетался с птичьими трелями: с неистовым восторгом жаворонков, со стрекотом бекасов и с изящными трелями и присвистом корольков, там, за углом сарая. Все вокруг гудело, поглощенное неотложными летними хлопотами.

День выдался славным: на улице тепло, ну, или, может, слегка прохладно. Джек оперся о гараж и прислушался к корольку, раз за разом выводящему свои трели. Он думал об отце, вспоминая, как тот пел в одиночку дома. У него был высокий мелодичный голос, который никак не вязался с его грубоватыми манерами. Если отцу казалось, что никто не слышит, он пел ровно то, что в тот момент приходило на ум. Но если жена или сын были рядом, он исполнял только определенные песни. Те, которые хорошо знал. По особым случаям, когда жена или особенно была им довольна, или особенно злилась, он обращался не к своим, но к ее любимым песням. Ее звали Кэтлин, и ей нравилось, как Слим Уитман перепел «О Кэтлин, мы идем домой»[19] – будто бы специально для нее. Песня не относилась к кантри и не пришла из Ирландии, как многие думали. От первой и до последней ноты она была американской. И театрализованная ковбойская манера Уитмана закрепила за песней жанр кантри.

В памяти всплыл первый куплет, и Джек начал прокручивать одну строку за другой, не пропевая их вслух, но позволяя им свободно течь в мыслях. И впервые за долгие годы в голове у него звучал отцовский голос:

О Кэтлин, мы переплывем

Бескрайний бурный океан[20].

Время перевалило за полдень, солнце стояло высоко над хребтом. Джек задрал голову, глянул на яркое пятно за облаками, закрывавшими солнце, и почувствовал, как расслабляется. Песня, хоть и приторная до жути, привлекла к себе все его внимание:

Зеленой ласковой весной,

О Кэтлин, мы идем домой.

Когда отзвучали последние слова и взгляд его вновь опустился к траве под ногами, Джек вдруг понял, что прищуривается, моргает и закрывает глаза рукой он вовсе не из-за солнца. В его постаревших голубых, будто незабудки, глазах стояли слезы.

Когда Джек вернулся в дом спустя час или два, он совершенно позабыл о своей незваной гостье. Он замер от удивления, заметив все так же сидящую на диване кошечку. Она смотрела на него, широко раскрыв глаза. Он прошел на кухню. За то время, что он провел в огороде, миска опустела. Только несколько сухариков валялось рядом на линолеуме да несколько гранул наполнителя, хотя здесь кошечка была крайне аккуратна. Ее явно приучили к лотку. Ну, хоть что-то радовало.

– Знаешь, – сказал Джек в сторону гостиной, – прости за все это. Наверное, ты скучаешь за домом. Мож, скучаешь за мамой.

Джек замолчал. Он чувствовал себя круглым дураком из-за того, что говорит вслух. Но кошечка смотрела на него так, будто ждала следующей реплики.

– Так вот, давай уже с этим покончим, – спустя мгновение продолжил Джек. – Найдем тебе прекрасный новый дом.

Кошечка зевнула и отвернулась.

Ну, поговорили, и хватит, подумал Джек. Он вскипятил чайник и заварил чай. Отжал чайный пакетик ложкой и бросил его в миску. Затем вместе с кружкой он пошел в другую комнату и со стоном облегчения опустился в кресло.

Кошечка занервничала, что Джек оказался так близко, и забилась в угол дивана. Джек и сам почему-то стеснялся кошки, будто бы она могла его осудить. Совсем глупо, конечно, но он ничего не мог поделать с этим чувством. Он не знал, поговорить ли ему с кошкой еще или просто не замечать ее.

Он поставил кружку на пол рядом с креслом, очень медленно вытянул ноги и нажал на пульте кнопку воспроизведения. В комнате раздались звуки мандолины, и кошечка дернула ухом. Из уважительности Джек убавил звук.

– Старая песня, – сказал он, – одна из моих любимых.

Он притопывал в такт «Вальсу Кентукки»[21]. Но не в оригинальном исполнении Билли Монро, а в версии братьев Осборн: она казалась Джеку чуть медленнее и мягче. Он закрыл глаза и прислушался к музыке.

The Hurt & the Heather

The birds on the hillside used to sing for me

The dawn used to call out your name.

Our love used to fill me like the incoming tide

Now just the hurt and the heather remain.

There was nothing but sunshine on the day we first met

It seemed like it never could rain.

There was light all around us, oh I cannot forget

Now just the hurt