Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

Том уступил им свою спальню, в то время единственную в Хамаре. С того самого дня и вплоть до смерти он спал в гостиной либо на диване под шерстяным одеялом, либо на кресле рядом с камином (то ближе к нему, то дальше – в зависимости от времени года). Кажется, он был доволен таким положением дел и никогда не жаловался, что ему не хватает личного уголка. Он радовался тому, что Кэтлин рядом, что он может ей помочь. Даже если муж его двоюродной внучки иногда вел себя как настоящий засранец.

Том и Сонни ругались. Собачились, как дети, по любому поводу: от починки изгороди до забивания свиньи. Первые несколько месяцев они работали поодиночке, собираясь вместе в поле, только когда одному было не управиться. Частенько – и особенно тогда – Том и Сонни ругались настолько ожесточенно, что потом и вовсе не разговаривали друг с другом по несколько дней, передавая что нужно через Кэтлин. А она брала на себя роли и связного, и миротворца: смягчала их ярость, подталкивала к взаимопониманию. И хотя терпения ей было не занимать, их дрязги ее утомили. Она скучала по добродушному гомону родительского дома, где она провела детство: там были старшие брат и сестра, оба уже обзавелись семьями, и мама, которая после войны осталась вдовой, но никогда не упускала повода посмеяться от души. Из-за напряженного молчания между Сонни и Томом дом детства казался ей безвозвратно далеким.

К следующей весне ссоры между ними поутихли. Не требовавшее слов уважение – к Тому за доскональное знание хозяйства и того, что в этом хозяйстве требуется, к Сонни за упорство и крепкость – погасило их вражду. И артрит, скрючивший руки Тома, и шишки на костяшках пальцев в конце концов убедили его, что помощь Сонни – не просто временная подмога. Юноша был ему нужен.

Хозяйства с полем на них троих совершенно не хватало: его было достаточно, чтобы прокормить себя, но о дополнительном доходе говорить и не приходилось. Кэтлин подрабатывала где могла: то убирала особняк пастора в Тресуике, когда экономке нездоровилось (а нездоровилось ей почти всегда), то помогала кузинам, которые продавали вязаные вещи по почте. Кэтлин пришивала бирки, складывала шарфы и ганзейские свитера и упаковывала их для отправки, а кузины сосредотачивались исключительно на вязании.

Том, который так мастерски обращался почти с любым двигателем, будто умел это с самого рождения, никому не мог отказать в помощи, вот только боль в руках порой превращала ремонт в пытку. Бывало, что после того, как Том несколько часов потрошил и собирал соседский трактор, он сидел в огороде и размачивал в теплой воде свои скрюченные, испачканные в машинном масле пальцы, возвращая им былую подвижность. Иногда за свою работу он брал деньги. Иногда его просто благодарили или предлагали помочь в ответ, но на это он соглашался реже.

Из троих жильцов Хамара дома чаще всего не бывало именно Сонни. Его труд пользовался спросом, его упорство подкупало. Летом целыми днями, а то и ночами, он работал на лодке дяди, вылавливая сельдь. В эти недолгие выходы в море он то и дело вспоминал об Антарктике. Мысленно он снова видел себя на палубе китобойца или китобойной фабрики в крови и вони. И домой он всегда возвращался с радостью.

Им неплохо жилось втроем, а уверенности в завтрашнем дне у них было не больше и не меньше, чем у соседей. Им было где жить – и никто их оттуда не выгонял. У них было что есть – по большей части то, что выросло в огороде и что выловил Сонни. Жизнь втроем не была особенно странной или неприятной, хотя, когда они собирались дома все вместе, им было тесно. В такие моменты, когда натыкаешься на кого-нибудь, куда ни сунься, Кэтлин страстно мечтала побыть одной.

А потом их стало четверо.

4

Джек не любил водить. Ему всегда казалось, что это требует от него немного больше концентрации и навыков, чем у него было. Если не смотреть на те несколько миль, которые он знал как свои пять пальцев и которые проезжал почти каждый день, большую часть времени за рулем он проводил в напряжении, ожидая катастрофы. Но на самом деле Джек ни разу не попадал в аварии. Даже в опасные ситуации. Но, думал он, раз в сто лет и палка стреляет, и, если ему так везло до сих пор, однажды непременно не повезет. Он всегда был настороже, готовый к такому развитию событий, поэтому ездил на скорости, которая ему казалась безопасной, а другим водителям – раздражающей. Он привык к тому, что его обгоняют.

Тем утром лил дождь, когда Джек ехал до Леруика: вниз по крутой дороге через долину Уэйсдейл, мимо деревушки Уайтнесс, затем снова наверх, поворот налево, потом направо, потом снова налево, на вершину холма над церковным приходом Тингуолл. Дворники на машине работали без перерыва, и Джек сбросил скорость до такой, какую даже по его меркам можно было назвать неторопливой. Мокрые дороги и плохая видимость – опасное сочетание.

За поворотом вид стал совсем другим: между дворниками Джек увидел узкую взлетную полосу аэропорта Тингуолл, а за ней, по старой дороге, кошачий питомник. Этим утром он звонил туда, чтобы сказать, что завезет бездомного котенка, и ему вежливо ответили, что он ошибся. Это не кошачий приют, сказали ему, а платная зоогостиница. На самом деле, пояснила женщина по телефону, никакого кошачьего приюта не было. Больше не было. Ребята из «Защиты кошек»[22], если надо, помогут найти новых хозяев, но до тех пор котенок будет у него, потому что людей, желающих приютить животное у себя, не так-то много. Когда Джек попытался объяснить ситуацию и рассказать, почему будет лучше, если он просто отдаст кошку кому-нибудь другому, женщина ответила скептически:

– Попробуйте пожить с ней несколько дней, а потом уже решите, – сказала она. – Вдруг вам понравится?

Вот такие вот дела.

Небо начало потихоньку проясняться как раз к тому моменту, когда Джек спускался к Леруику по Норт-роуд мимо заправок, электростанций и паромного терминала. Он свернул направо к супермаркету в другой стороне города. Там же, рядом с морем, стояла кофейня, и мысль о том, чтобы заехать и взять кофе или, может, кусочек торта, обещала сделать время в