Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

Труд Сонни казался Кэтлин проявлением бесконечной преданности, поэтому на строящееся здание она смотрела с глубоким и неожиданным для себя благоговением. Она смотрела, как слой за слоем заливают фундамент, как поверхность бетона подрагивает, будто вскипающая каша. Смотрела, как кладут первые кирпичи, как вырисовываются очертания пристройки.

В эти месяцы Кэтлин взглянула на Сонни по-новому: никогда прежде он не вызывал в ней такого пыла и восхищения. Даже когда по ночам он возвращался разбитым и раздраженным, когда ложился спать с цементом в волосах, когда заносил грязь и опилки в гостиную, она обожала его, желала его, нуждалась в нем. Впервые со дня свадьбы она ощутила чувство изобилия – но не материального изобилия, а переполненности любовью и надеждой. Комнаты, в которых они скоро поселятся, казались Кэтлин физическим воплощением любви Сонни к ней и ребенку. И даже то, что пристройка на вид была неказистой, почти уродливой, ничуть не поколебало ее веру.

По мере того как рос дом у Хамара, росла и Кэтлин. Ее живот раздувался будто бы в гармонии с новыми комнатами. Кожа вокруг пупка стала тугой уже в начале стройки, и к тому моменту, как покрыли крышу, растянули и прибили войлок, Кэтлин заметно округлилась, ее осанка изменилась, походка замедлилась.

Перемены в теле жены подстегивали Сонни: он работал на износ и все чаще задерживался до позднего вечера. Майские ночи были короткими. Если нужно, он мог прерваться в десять вечера и снова взяться за дело ранним утром еще до того, как кто-нибудь проснется. Чаще всего так и было. Подгоняемый сроком, который нельзя было ни изменить, ни точно определить, он изнурял себя работой. Лицо осунулось, еда, которую он заглатывал в перерывах, не могла восполнить ту прорву энергии, которую он тратил. Чтобы скрыть впавшие щеки, он бросил бриться.

Для последнего рывка на помощь пришли соседи (как в свое время им приходил на помощь Том) и рассчитались за старые услуги сполна. В июне из коридора в пристройку пробили дыру, затем такая же дыра, но побольше, соединила кухни. После объединения двух половин дома в воздухе клубилась пыль, покрывая все вещи. Когда она осела, все радостно завопили. Потом Кэтлин принялась за уборку.

Последние недели выдались особенно тяжелыми. Нужно было отделывать комнаты, пилить доски для оконных наличников и обшивки стен, стелить полы, устанавливать шкафы, и все это требовало такой концентрации внимания, на какую Сонни уже не был способен. Иногда казалось, что он вот-вот сойдет с ума от изнеможения: в одну минуту он смеялся, в следующую злился и кричал. Он ошибался, бранился и снова ошибался на том же месте. Тома хватало на несколько часов, потом, когда выдержка иссякала, он уходил помогать Кэтлин, чтобы та могла отдохнуть. Поначалу Том смотрел на перемены в Хамаре с искренним удовольствием, впечатленный самоотверженностью Сонни и тем, насколько лучше благодаря ему стал дом. А теперь, с приближением родов, он все больше нервничал, отчаянно желая, чтобы стройка – а вместе с ней и беременность – скорее закончилась.

В начале августа стало очевидно, что к этому моменту ребенок уже должен был родиться. Кэтлин передвигалась с большим трудом, поэтому каждый вечер соседи приносили им еду. От Тома, хоть и прекрасно кормившего себя десятилетиями, сейчас не было толку: он оказался полностью во власти старых страхов. Всех раздражали его нервозность и суетливость. Он следил за Кэтлин так, будто она вот-вот исчезнет, и ей то и дело приходилось его успокаивать. Все трое, хоть и каждый по-своему, сейчас были крайне уязвимы.

Может, дело было в духе праздника, царившего на Шетландских островах на той неделе: туда приехала королева Елизавета с семьей – первый английский монарх, ступивший на эти земли. А может, дело было в облегчении, чистом восторге, что работы кончены и пристройка готова. Или, может, дело было в запахе: резкая вонь уайт-спирита заполнила весь дом. Сонни сидел на новой кухне и очищал кисти от краски, белые настенные панели еще даже не высохли, – и тут он услышал крик жены. Том, настаивавший, что лучше рожать в Леруике, чем здесь, и готовившийся к этому моменту уже недели две, так быстро бросился к машине – ее они одолжили у соседей, – что чуть не забыл о своих пассажирах.

Домой они попали восемь дней спустя – и сложно было понять, кто устал больше. Том как после войны вернулся – он не мог поверить, что все прошло по плану, что с матерью и ребенком ничего не случилось. На время родов они с Сонни остановились у одного друга в Леруике: ночами Том почти не спал, сердце билось как сумасшедшее, его захлестывала паника. А от Сонни к тому моменту осталась только тень. После месяцев работы на износ он едва стоял на ногах. Его переполняли гордость и восторг от того, что у него появился сын, но этого не хватало, чтобы держаться как раньше. Едва переступив порог дома, Том и Сонни сползли по стенке и почти сразу же уснули. И Кэтлин, чье тело теперь стало совсем чужим, а боль заполняла каждую клеточку, отнесла ребенка в новую спальню и положила в кроватку. Он немного поворочался, покрутил головкой, будто собирается заплакать, и наконец закрыл глаза. Кэтлин смотрела на него, пока не убедилась, что он заснул, потом положила подушку на пол и легла рядом.

Дом молчал. Почти пустая комната казалась ей странной. Кэтлин подняла глаза к потолку, обвела его взглядом, словно пытаясь запечатлеть в памяти. Она прислушивалась к дыханию сына. Ей тоже хотелось спать, но тело бодрствовало. Она была настороже.

Кэтлин села и сквозь деревянные прутья глянула на своего крошечного сына. Он казался ей самым прекрасным, самым совершенным созданием на свете. Ее созданием. Ее и Сонни. Один только его вид пьянил. Она могла бы без устали смотреть на него, и ей бы никогда не надоело.

Она представляла себе, какой будет его жизнь, представляла все, что он сможет совершить. Это было просто невероятно – вот так ясно увидеть будущее, протянуть к нему руку, подарить ему свою любовь и получить ее в ответ. Ее сын сможет быть кем захочет. И сможет сделать все, что захочет.

Кэтлин проснулась на голом полу спустя час. Она не помнила, как снова прилегла, но сейчас ее голова была на подушке, а руки болели от жестких досок. А ее мальчик в кроватке вопил, чтобы его покормили.

На следующий вечер домочадцы собрались вместе, чтобы решить,