Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

Она выглядела почти торжественно.

– Ну, – сказал Джек, – и о чем тебе нужно поговорить?

– О вашей кошке, – ответила Вейла. – Как ее зовут?

Джек рассмеялся, затем с легким смущением ответил:

– Ее зовут Лоретта.

– Какое дурацкое имя для кошки, – в доказательство своих слов девочка поморщилась.

– Правда?

– Да.

– Ну и как же тогда нужно называть кошек?

Вопрос ее явно обрадовал:

– У моей подружки Эбигейл есть кот, – сказала она. – Его зовут Пушистик.

Джек задумался.

– Хм, кажись, имя и вправду неплохое. Но моя кошечка не совсем пушистая, вот я и назвал ее Лореттой.

– А как она выглядит?

– Она вся целиком черная, только под подбородком у нее немножко белого, – показывая, Джек поднял голову, – и чуть-чуть на лапах. Она дружелюбная. Любит спать и гоняться за всякими вещами. Как и все кошки, наверное.

– А можно мне прийти посмотреть?

– Не сейчас, прости. Мне нужно на работу.

– А когда вы вернетесь? – Вейла погрустнела.

– Наверное, уже когда ты будешь спать. В восемь вечера.

– Ну вот, – теперь она точно расстроилась, – а можно я тогда приду завтра? Завтра суббота.

Чтобы закончить разговор, проще всего было согласиться, что он и сделал:

– Только сначала отпросись у мамы. Приходи, когда она разрешит.

Вейла засияла так, будто это была самая радостная новость, которую она могла себе представить.

– А как ее зовут, скажите еще раз, – попросила она.

– Лоретта, – Джек выговаривал имя так четко, как мог.

Вейла повторила его четыре раза – Лоретта, Лоретта, Лоретта, Лоретта, – затем, широко раскинув руки, покружилась на дороге и побежала домой, к садовой калитке.

– До завтра! – крикнула она, взбегая по ступенькам к дому.

Джек засмеялся и завел мотор. Грохот повторился.

When I Talk in My Sleep

I never really said goodbye

I just turned and walked away.

I didn't mean to be so cruel

I wasn't strong enough to stay.

There's years behind me now

A long forgotten way.

And I've lost more than I ever knew I had

It's the price I've had to pay.

When I lie in my bed, when I tremble and stir

When I talk in my sleep I'm thinking of her.

When I lie in my bed, when I tremble and stir

When I talk in my sleep I'm talking to her.

Some moments never leave you

Some failures never fade.

Some things were never really there at all

Like wishes left unmade.

She's never not been with me

In every place I've lain.

And I would give everything that I still own

To be in her thoughts again.

When I lie in my bed, when I tremble and stir

When I talk in my sleep I'm thinking of her.

When I lie in my bed, when I tremble and stir

When I talk in my sleep I'm talking to her.

Когда я говорю во сне…

Я так и не сумел сказать прощай,

И просто развернулся и ушел.

Я не хотел поступать так жестоко,

Но у меня не хватило сил остаться.

Целая жизнь за плечами,

Дорожка заросла и забылась,

И сейчас я потерян больше, чем когда-либо, —

Что ж, такова цена, которую мне пришлось заплатить.

Когда я лежу в кровати, когда дрожу и ворочаюсь,

Когда говорю во сне, я думаю о ней.

Когда я лежу в кровати, когда дрожу и ворочаюсь,

Когда говорю во сне, я говорю с ней.

Какие-то воспоминания никогда не забудутся,

Какие-то ошибки никогда не сотрутся,

Какие-то вещи и вовсе не существовали —

Мои несбывшиеся мечты.

Она всегда была со мной,

Где бы я ни засыпал.

И я бы отдал все, что у меня есть,

Чтобы вновь очутиться в ее мыслях.

Когда я лежу в кровати, когда дрожу и ворочаюсь,

Когда говорю во сне, я думаю о ней.

Когда я лежу в кровати, когда дрожу и ворочаюсь,

Когда говорю во сне, я говорю с ней.

Счастливые дни

1960–1968

Первые годы жизни Джека оказались одними из самых счастливых для его двоюродного прадедушки Тома. Тот отнесся к роли дедушки и по совместительству няни с таким воодушевлением, которого никто, в том числе и сам Том, не мог ожидать. С самых первых дней, как Джек оказался дома, между ними образовалась какая-то связь или даже взаимопонимание. Порой, когда Джек безутешно вопил, Том забирал его от матери и, ритмично покачиваясь, уходил в огород или гулял вокруг дома, устроив головку младенца на плече. Крики сменялись всхлипываниями, всхлипывания – тишиной. Склонившись к младенцу, Джек шепотом описывал, что видит вокруг, вспоминал все, что знает об этом месте. Он рассказывал младенцу о своей жизни, о детстве, проведенном тут, о жене и дочери, которая сейчас, если бы пережила болезнь, сама уже могла стать мамой. На самом деле, только с Джеком Том говорил о своей потере – о женщине и девочке, которых он любил, похоронил и оплакивал всю жизнь. Благодаря младенцу, ему становилось легче. Он чувствовал, что горе наконец утихает, остаются только воспоминания – такие же яркие, как и прежде.

Когда Джек произнес первое слово – сложно было понять, «мама» или, может быть, «Хамар», – Том оказался рядом. И первые неуверенные детские шаги были сделаны от рук Кэтлин до рук Тома: с решительностью на лице он ступал пухлыми ножками по ковру рядом с камином.

Сонни никогда не ревновал, что Том так много возится с ребенком. Наоборот, он был очень благодарен, что кто-то облегчает жизнь Кэтлин. И сам Сонни мог уделять больше времени хозяйству – а времени оно требовало с избытком. Да и по правде говоря, в первые годы жизни Джека Сонни было не так интересно с ним, как дальше. Он ждал того времени, когда сможет работать с сыном бок о бок, сможет научить его всему, что знает сам, сможет наставлять его во взрослой жизни.