Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

А до тех пор он был вполне счастлив оставаться на второстепенных ролях и дать другим растить ребенка. Нельзя сказать, что Сонни вообще не присутствовал в жизни Джека в те годы, но он не особо и вовлекался. Родительство для него было в значительной степени делом других, как и для его отца в свое время. В первые годы жизни Джека он выступал скорее наблюдателем, чем активным участником.

Несмотря на то что дом стал больше, Том так и не вернулся в свою спальню. Он говорил, что доволен и тем, что есть. Он уже привык к гостиной и сейчас предпочел бы кровати диван или кресло. Поэтому новая спальня досталась Джеку, и, когда он просыпался ночью – а это частенько случалось до тех пор, пока ему не исполнилось семь, – он редко будил родителей. Он шел в гостиную, и Том чуть отодвигался на диване, освобождая ему место. Мальчик прижимался к его боку и засыпал, серое шерстяное одеяло вздымалось и опадало от его дыхания. Том любовался ребенком, пока и сам не проваливался в сон.

В те дни именно у Тома выдавалось больше свободного времени, чем у родителей Джека, и именно он показал ребенку принадлежавший им маленький уголок мира. Почти сразу, как выучился ходить, Джек гулял с Томом, рядом или в нескольких шагах за ним, изучал стены и изгороди, скот, овес и картофель. Порой, когда заняться было особо нечем, они отправлялись пешком до самого моря, шли далеко на север, по краю высокого хребта. А затем разворачивались и возвращались домой.

Поначалу казалось, будто Джек пошел в мать. Он был жизнерадостным и смешливым ребенком, и, хотя его учили остерегаться крутого отцовского нрава, он никогда не боялся Сонни. Джека крайне редко покидало ощущение безопасности, хотя ему довелось узнать тяжесть как отцовской, так и материнской ладони. Добродушие Кэтлин имело свои границы. Тем более сейчас, когда большую часть времени она зарабатывала деньги. Она купила вязальную машину – дела с ней шли лучше, чем со спицами. Кэтлин сидела за ней часами, водя рукой взад-вперед, щелкала перфокарта, двигаясь, будто бумага в пишущей машинке, а вязаное полотно изделий спускалось все ниже на пол. Непоседа Джек не раз путался в пряже, пытаясь быть ближе к матери. И не раз она в раздражении срывалась на него. Сейчас Кэтлин уставала так, как никогда прежде. Она даже представить не могла, как бы они справлялись без Тома.

Иногда вечерами, когда Джек уже отправился спать, а посуду после ужина помыли и убрали, Кэтлин усаживалась на табуретку в углу гостиной рядом с проигрывателем. Том сидел в кресле, Сонни – на диване, и они обсуждали, что нужно сделать по хозяйству, какая погода завтра, что в планах на будущее. Кэтлин доставала пластинку из конверта – что-нибудь из Слима Уитмана или Джима Ривза – и делала музыку тише. Едва слышно. Она закрывала глаза и вслушивалась в голос, чувствуя, как мелодия, настроение песни влекут ее за собой до тех пор, пока в полусне ей не начинало казаться, будто песни и были ее грезами, будто они рождались прямо сейчас где-то внутри нее. Когда игла доходила до конца и шипение пластинки будило ее, Кэтлин снова прислушивалась к разговору между мужем и Томом и обращалась мыслями к сыну, который уже спал в своей комнате. Такие моменты придавали ей столько же сил, сколько и здоровый ночной сон.

Когда Джеку исполнилось три года, он начал беспокойно вести себя со всеми взрослыми, кроме своих близких. Даже с бабушкой и дедушкой, тетушками и дядюшками, которых он видел крайне редко, поскольку они жили в нескольких милях за Тресуиком. Его обычная непринужденность сменялась молчаливой неловкостью – как будто у него была боязнь сцены. Обычно он забивался в угол или отступал к дверному проему и глазел оттуда.

Поначалу Том смотрел на перемены в характере ребенка с усмешкой. Чем старше он сам становился, тем больше возрастала его общительность, и он брал Джека с собой в гости к друзьям и соседям. Он думал, что вдалеке от родителей Джек, если его слегка подтолкнуть, сможет раскрепоститься. Но чем дальше они отходили от дома, тем сильнее Джек замыкался в себе. Частенько Том сидел у соседей на кухне, наслаждаясь ее теплом, перед ним стояла чашка с чаем, а Джек прятался от всех под столом, вцепившись в потрепанную штанину Тома.

Пару раз в таких случаях Том поддразнивал мальчика. «Будто язык проглотил», говорил он, или «молчит, как пень». Взрослые смеялись и снова заводили беседу, на время забывая, что Джек вообще здесь. После Том всегда горько и болезненно сожалел о своем предательстве. Зачем он вообще высмеивал ребенка? Зачем привлекал внимание к тому, что тот тихоня? Когда они возвращались домой, Том притягивал мальчишку ближе к себе, клал руку ему на плечо и клялся больше никогда над ним не подтрунивать.

Кому доставит удовольствие препарировать человека, искать причину на каждое следствие? Робость Джека, его нежелание узнавать мир за пределами гранитного хребта Хамара явно достались ему не от родителей. Уж точно не от Кэтлин. Сонни, хоть и тихий, никогда не был робким. И уж точно эти качества достались ему не от Тома, который частенько впадал в меланхолию, но всегда был рад компании. На самом деле, это была его собственная черта характера, и как бы взрослые ни бились, они не могли ничего изменить.

И Том бросил пытаться. Он вдруг понял, насколько это бесполезно. Насколько жестоко. Вместо этого он начал больше ценить, что с ним Джек был другим, что в его компании он болтал без умолку, как и прежде. Эти часы дорогого стоили, в том числе и из-за тишины, которая их окружала.

Том беспокоился о нем. Как и Кэтлин, замечавшая ранимость сына, его неподготовленность к жизни. Она знала, что мир жесток к тихоням, и ей было больно, что эта жестокость ждет ее сына.

Из них троих не волновался только Сонни. Да, он был отчасти разочарован, что сын растет таким рохлей, но он верил, гораздо больше чем его жена или Том, что это пройдет, что в конце концов Джек станет более открытым. Несколько ударов, думал Сонни, вот он и окрепнет. Разберется в себе.

А удары были. Когда настало время отправиться в крошечную начальную школу в Тресуике, Джека приходилось тащить туда силком, отцепляя его пальцы от дверного косяка. В первую неделю мать приводила его, оставляла около ворот рядом с другими детьми, а затем приводила