Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

вновь, потому что он убегал по дороге следом за ней. Когда мальчик в конце концов согласился остаться, выглядел он так, будто потерпел поражение. Некоторых детей в школе он знал всю жизнь – это были соседские сыновья и дочери, – но даже с ними он общался с трудом. Ему было сложно дружить.

От страданий сына, которого заставляли находиться вместе со сверстниками, у Кэтлин разрывалось сердце. Она не могла придумать, как помочь ему, как облегчить его мучения в школе, так что дома, наоборот, ласкала его, старалась быть к нему ближе. Пропасть между домом и школой разрасталась.

Некоторые одноклассники Джека чувствовали его слабость и безжалостно над ним издевались. В первый год он пару раз возвращался домой с синяком или подбитым глазом. На третий раз Сонни отправился к Лоуренсу Полсону, чей сын и обижал Джека. Но в доме Полсонов он вдруг понял, что оправдывается, что винит сына за то, что его задирают. «Сам небось нарывается», – говорил он. Кэтлин об этом не узнала – Сонни было стыдно за то, что он наговорил, – но учиться стало проще. По крайней мере, на какое-то время.

Когда в полдень Джек возвращался из школы, Том находил ему задания, пока не освобождалась Кэтлин. Сейчас Том проводил в поле гораздо меньше времени. Сонни взвалил на себя почти всю работу. Том был доволен жизнью – во многом благодаря Джеку.

6

Обычно Джек вел расслабленный, хотя и довольно активный образ жизни. Он гулял, возился в огороде – в общем-то, успевал немало. Конечно, он понимал, что стареет, но пока возраст не особо ему мешал.

Другим повезло гораздо меньше. У Вайны был артрит коленных суставов, и она морщилась, обходя магазин. Брайану, бывшему начальнику Джека на почте, в пятьдесят девять сделали операцию по замене тазобедренного сустава, и сейчас он ожидал замены второго. Еще Гордон, муж Вайны, – тот вообще почти не выходил из дома.

Джека нельзя было назвать совсем уж стариком, но он находился в том возрасте, когда казалось, будто абсолютно все может пойти наперекосяк. Ты становишься мнительным, думал он, и это такая же часть старения, как и сами проблемы. Каждый раз, когда он просыпался и у него что-то болело или ныло, он спрашивал себя: а что, если эта боль теперь с ним до конца?

В том, чтобы быть шестидесятилетним, хорошо одно – теперь Джек не чувствовал себя виноватым, если ложился вздремнуть днем. Эту вину ему навязал еще отец. Сонни отдыхал только в случае крайней необходимости, и занятость сама по себе была для него так же важна, как и все, чего можно было достичь с ее помощью. Он ненавидел безделье. «Подъем!» – гаркал он Джеку по утрам. День начинался, когда просыпался Сонни, а, поскольку тот большую часть своей жизни страдал от ночных кошмаров, некоторые дни начинались особенно рано.

Сонни не был особо суровым или требовательным отцом – но только когда речь шла не об отдыхе. Для него худшим из возможных проступков сына была готовность Джека улечься спать, пока другие бодрствуют. Джек привык все время быть настороже, иначе отец будил его ударом тыльной стороной ладони.

И, хотя сам Джек не унаследовал от Сонни презрения к отдыху, в нем укоренилась мысль, что дневное время нельзя тратить на сон. Когда бы у него ни начинали слипаться глаза, он наливал еще одну чашку кофе или выходил на улицу, чтобы холодный воздух его взбодрил. Но однажды, когда ему только стукнуло шестьдесят, ближе к вечеру он сел в кресло и закрыл глаза. Джек недавно вернулся из огорода – делать там было нечего. Он откинул голову на спинку кресла, вытянул ноги – и вот как-то так. Он проспал больше часа и проснулся бодрым, как никогда. Несправедливо, что он так поздно понял, какое же это наслаждение – дневной сон. Но теперь, когда бы глаза его ни слипались, он спокойно дремал, сидя в кресле или иногда ложась на диван – правда, до тех пор, пока Лоретта не решила, что диван принадлежит только ей.

Собственно, именно это сейчас и происходило: он заснул в кресле с широко раскрытым ртом, и ему снилось, что он ведущий гитарист у Гарта Брукса – господи, почему у него-то? Ему даже не нравится Гарт Брукс, но тут раздался дверной звонок. Джек уснул рано, еще до обеда. Он плохо спал ночью и решил немного вздремнуть утром. Первый звонок не разбудил его, но, заслышав второй, он озадаченно открыл глаза. Он собирался играть гитарное соло в песне, которую не очень хорошо знал, перед полным стадионом, и, когда он ударил по струнам, они издали однообразный электронный звук: динь-дон.

Вот тогда он проснулся. А вместе с ним и кошка, которая уставилась на Джека так, будто это он ее потревожил.

– Иду, иду! – крикнул он, когда наконец проснулся и осознал, что происходит. – Сейчас подойду.

Он оперся на подлокотники и поднялся на ноги.

Звонком обычно почти никто не пользовался – и от этого Джек еще сильнее растерялся. Те, кто его знал, просто открыли бы обе двери и позвали его – ну, или открыли бы первую, зашли в прихожую и постучали во вторую дверь. Звонили только те, кто собирал деньги на благотворительность, или молодые люди в темных костюмах, которые пытались обратить его в свою веру. Он поспешил в прихожую, на всякий случай приглаживая волосы, чтобы выглядеть менее растрепанным – хотя бы снаружи, раз внутри была полная неразбериха.

Он открыл дверь.

За ней стояла Вейла во вчерашнем ярко-красном дождевике, несмотря на то, что ни тогда, ни сейчас не было даже намека на дождь.

– Я пришла к кошечке, – сказала Вейла. – К Лоретте. Как мы договаривались.

Джек напрочь забыл об их короткой вчерашней беседе, и теперь, вспомнив о ней, очень удивился, что девочка явилась, как и обещала.

– Можно на нее посмотреть? – еще раз спросила Вейла, поскольку Джек так ничего и не ответил. – Пожалуйста.

Джек кивнул.

– Конечно. Она в гостиной. Пойдем, я покажу.

Он зашел в дом и задумчиво, понизив голос, сказал:

– Вот только не знаю, как она себя поведет. В первые дни очень шугалась, но сейчас будто бы повеселее. Наверное, она тебя не испугается, если будешь вести себя тихо и аккуратно.

– Окей, – прошептала Вейла, ступая за ним.

И она вправду вела себя тихо. Хотя ее волнение было очевидно, в гостиную за Джеком она вошла так сдержанно, будто ей предстояла встреча с какой-нибудь знаменитостью или королевской особой, перед которой она благоговела и