Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

Он снова собрал оправу и надел очки. Нет, что-то было не так. Очки сидели на носу косо, и дужка непривычно давила за ухом. Хотя, наверное, и так сойдет. В конце концов, он не особо часто их носил. С его зрением все было более-менее в порядке, и эти очки – самые дешевые из всех, что были в магазине, – он купил только потому, что ему посоветовал окулист. Да, буквы не так расплывались, когда он читал в очках, но разница была невелика. Чаще всего очки просто валялись на подлокотнике или, как вчера, на сиденье.

Джек снял очки, чтобы понять, выйдет ли с ними сделать еще хоть что-нибудь, и тут послышался шум, возня у самых дальних козел. Один раз, второй. Он прислушался. Тихо, тихо, потом опять шорох.

В гараже водились полчища мышей, не стоило даже пытаться от них избавиться. Пусть живут, Джеку они не особо мешали. Другое дело когда заводились крысы – здесь Джек был менее сговорчив. Однажды он заметил в гараже хорька: тот, видимо, искал, где поселиться. Джек спугнул его и с тех пор больше не видел.

Судя по громкости, шуршала, скорее всего, крыса, хотя обычно в его присутствии они вели себя тише воды, ниже травы – они были гораздо пугливее, чем можно подумать. Джек сложил очки и сунул их в карман, затем, ступая как можно осторожнее, пошел вдоль лодки, пока наконец из-за кормы не показались козлы.

– Какого хрена? – сказал Джек.

Кошечка глянула на него и отвернулась, затем, изогнувшись, подпрыгнула и ухватила себя за хвост. В одно мгновение она валялась на спине, яростно дрыгая лапами, а в другое взлетала в воздух, будто ее ударили электрошокером.

– Какого хрена ты тут делаешь? – повторил Джек, будто бы действительно ожидая ответа.

Он не выпускал Лоретту из дома, так как переживал, что она может сбежать, а этого ему теперь совсем не хотелось. Тем не менее вот она, бесилась прямо перед ним.

Кошечка скакала и вертелась волчком, увлеченная какой-то игрой, о правилах и цели которой Джек даже и не догадывался. Он наблюдал за ней, и его удивление сменялось восхищением, смехом, восторгом. Он оперся на корму.

Но тут Лоретта допустила ошибку. Она запрыгнула на газонокосилку, поскользнулась на пластмассовом корпусе и шлепнулась на пол. Она встала, высоко задрала хвост и, подойдя к Джеку, потерлась мордочкой о его ногу. Он наклонился и погладил ее по голове, а потом провел рукой по всему тельцу.

– Дуреха, – Джек снизил голос почти до шепота, – ну какая же дуреха.

Когда он повернулся к двери, кошечка, подпрыгивая, побежала следом за ним и бежала до самого дома. Она отстала только раз: заглянула в заросли высокой травы, – а затем снова побежала, догоняя его. Входная дверь была нараспашку, он забыл ее закрыть.

Джеку слегка перевалило за сорок, когда он вдруг понял – и осознание пришло к нему вот так, с острой и болезненной ясностью, – что он, скорее всего, никогда не проживет жизнь, существенно отличную от той, которой он жил и живет до сих пор, двадцать лет спустя. От осознания было так больно не потому, что он страстно мечтал что-то изменить. Ничего подобного. Просто потому, что совсем другая жизнь, которая когда-то казалась возможной и иногда желанной, и тогда, и сейчас существовала только в его воображении.

И дело было не в возможностях или закрытых дверях – хотя встречались и такие. Джек мог в любой момент собрать вещи и переехать на континент. Он мог продать дом и купить квартиру в каком-нибудь городке, где его никто не знает. В сущности, не возникло бы никаких проблем. И тем не менее его тогда сильно поразило понимание, что он никогда этого не сделает. Что чем он старше, тем сложнее ему принять подобное решение, и если он не переехал в молодости, то сейчас, в сорок, в шестьдесят лет, шанс, что он все же сменит место жительства, почти равнялся нулю.

На самом деле, это не совсем правда, что Джек вовсе не пытался уехать. Он пытался. И даже уехал. Когда ему было двадцать, он сел на паром «Сент-Клэр»[27] в Леруике и провел всю ночь в неудобном кресле с сумкой и гитарой в чехле рядом. Он впервые покидал острова, и решение уехать было спонтанным, он предупредил об этом меньше, чем за неделю.

Из Абердина, куда и прибыл паром, он направился поездом в Глазго, где жили двое его бывших одноклассников. Один заканчивал колледж, второй учился у мастера на электрика. Они снимали большую комнату с двумя кроватями в пансионе к югу от реки Клайд, и хозяйка сказала, что Джек может немного пожить с ними при условии, что он будет спать на полу. Аренда была недорогой, и в стоимость входил завтрак.

Мать умоляла его не уезжать, пока у него не появится план, или работа, или хоть что-нибудь, на что можно будет опереться. Но Джек не слушал. Он понимал, что подыщет хоть какую-нибудь работу довольно быстро, а еще понимал, что там он найдет музыку. И, чем черт не шутит, может, у него будет шанс сыграть самому. Глазго – город немаленький. И шансов здесь предостаточно. Он был наивным, вот и все, но уверенность досталась ему от отца. Сонни в этом возрасте уже бороздил Антарктику и убивал китов, как он не переставал напоминать Джеку. По сравнению с этим переехать в другой город за несколько сотен миль от дома был сущий пустяк.

В первые дни в Глазго ему временами казалось, что он бы с удовольствием променял этот город на Антарктику. Люди, шум, густой зловонный воздух – он и подумать не мог, что здесь настолько ужасно. Когда по утрам он выходил на улицу, ему приходилось останавливаться и привыкать к движению рядом, к темпу мира вокруг. Он шел медленно и так далеко от края тротуара, как мог, но его никогда не покидало чувство, что он находится в опасности или кому-то мешает.

Вечерами его друзья отправлялись в паб за углом, и несколько раз Джек ходил с ними. Он не мог позволить себе пить до беспамятства, по крайней мере пока не найдет работу, но ему было приятно находиться среди всех этих людей и чувствовать тепло от пинты-другой пива. Он отказывался от выпивки, которую ему покупали, если от него