Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

Однако его стойкость перед лицом одиночества не являлась абсолютной. Все-таки Джек был человеком. Он чувствовал боль, муки и неясную хандру. И временами – обычно по вечерам, но иногда это затягивалось на дни и даже недели – его охватывала тоска по тому, чего у него не имелось сейчас и не было никогда: по близким друзьям, по компании знакомых, по взаимной любви. Он знал об этом из песен и книг, и когда-то ему казалось, будто подобное вот-вот случится и с ним. А теперь он знал точно, что ничего не будет – даже если это «не будет» уже не причиняло ему боли.

Джеку казалось, что эта молчаливая подспудная тоска, которая иногда пробивалась на поверхность, была по-своему, сразу и не поймешь как, связана с его любовью к музыке. Со страстью – яркой, телесной страстью – к определенным песням. Они стали его компанией, могли растрогать, развеселить и утешить. Между ними была связь. Это уж точно.

Так же, как и с писательством.

Джек знал, что сочинить песню о любви не равнозначно тому, чтобы влюбиться. Расстаться с возлюбленной тоже не то, что написать песню о разрыве. Но еще Джек знал – по крайней мере думал, – что эти состояния не так уж отличаются, как можно предположить. Воображение порождало любовь. Воображение рисовало возможные варианты будущего, создавало новые и лучшие «я». А когда любовь заканчивалась, эти варианты будущего, эти лучшие «я» пропадали. Джек кое-что узнал о любви, когда писал романтические песни. Кое-что он узнал и о расставании.

Джек никогда бы не сказал, что ему одиноко, но, если надавить, признался бы, что иногда бывает тоскливо. Это слово нравилось ему больше. Оно казалось более убедительным и менее болезненным. Более романтичным и менее безнадежным. Но он никогда не произносил это слово вслух – только если в песнях. И конечно, ни одно другое слово не было так глубоко укоренено в кантри-музыке.

Джек знал, что кантри-певцу может быть тоскливо от многих вещей: когда он слишком много пьет, когда стареет, когда покидает дом, когда скучает по нему, когда находится дома, но хотел бы быть в другом месте, когда ему одиноко, когда он не с тем, кого любит, когда возлюбленная оказалась неверной, когда она слишком много пьет, когда она покидает его, когда умирает, когда собака умирает, когда ничего страшного не происходит, когда он видит поезда.

Последний пункт в списке оставался для Джека загадкой, хотя, если верить кантри-песням, это был довольно частый повод для тоски. За всю жизнь Джек ездил на поездах только несколько раз, и то недалеко. Но он видел их на стоянках и в движении, на экране и в реальной жизни, и поезда как транспорт вызывали у него не больше тоски, чем, допустим, автомобиль.

Разумеется, образ был символичным, с разветвленными метафорическими значениями. Поезда ассоциировались со свободой, особенно для тех, кто был ее лишен. Ассоциировались с далекими маршрутами для тех, кто застрял на одном месте. Ассоциировались с прогрессом, желанным или нет. И Джек знал об этом. Да, он признавал это, понимал это, но не мог почувствовать. Если он слышал песню про поезд, то вспоминал раннее утро, первый рейс из Абердина на юг после того, как он, еще сонный, сошел с парома. Он вспоминал металлические тележки со снеками, с дрянным кофе и отсыревшими сэндвичами. Он вспоминал дверь в туалет, перед которой однажды простоял два часа в душном переполненном вагоне – там висел густой запах пота, и, каждый раз как открывалась дверь, воняло еще сильнее.

В песнях тоску обычно вызывал паровозный гудок. Не вид уходящего поезда, а именно звук. Джек слушал записи гудков и признавал, что в них все же есть что-то траурное, что-то гармонирующее с кантри-музыкой. Паровозный гудок напоминал Джеку о гудках пароходов или о туманных горнах – когда-то он частенько их слышал, но сейчас все отключили.

Для Джека туманный горн значил столько же, сколько для других поезда, вот только ассоциировался он не со свободой, а с безопасностью или, наоборот, опасностью – это уж как посмотреть. И если паровозный гудок вызвал тоску по другим местам, туманный горн, словно маяк, был предупреждением, напоминанием, что и земля, и море могут уничтожить тебя. Этот громкий тоскливый вой был обращен к полному опасностей незримому. Но, насколько помнил Джек, кантри-песен о туманных горнах и вовсе не писали.

Джек и кошечка смотрели друг на друга, сидя в разных углах гостиной Хамара. За несколько дней она изменилась. Стала веселее, и страх почти пропал. Теперь, когда Джек входил в комнату, она не смотрела на него с беспокойством, а спрыгивала с подушки, чтобы поприветствовать, широко зевала и потягивалась, выставляя вперед лапы. А потом неслась на кухню, где пялилась сначала на пустую миску на полу, потом на Джека, потом снова на миску.

– Мияу, – слышался пронзительный жалобный голосок, – мяу.

Изменился и Джек: он вдруг понял, что улыбается, глядя, как она себя ведет, удивляется требованиям кошечки и уверенности, с которой она гуляет теперь по дому.

Тем вечером – уже четвертым в Хамаре – кошечка и Джек устроили что-то напоминающее встречу на высшем уровне, на которой ни одной из сторон не удается до конца понять другую.

– Надо тебя как-нить назвать, наверное, – сказал Джек. Предложение временно оставить котенка у себя вызвало у него меньше возражений, чем он сам ожидал: – Тебе ж какое-то имя нужно.

Кошечка согласно дернула ухом. Она ждала.

В поисках вдохновения Джек обвел глазами комнату. Подойдет какое-нибудь музыкальное имя. Звучное и сильное. Он разглядывал корешки дисков на полке за ним. Так много вариантов. Можно составить список и потом вычеркивать неподходящие.

Он открыл лежащий на кофейном столике блокнот и вырвал листок с конца. Ручка валялась на полу рядом с камином. С ней играла кошечка: поддевала одной лапой, затем скакала вокруг, будто ручка была живой. Колпачок и вовсе потерялся. Джек проверил, пишет ли ручка, затем подошел к полкам и, читая, начал записывать варианты.

На минуту он задумался: может, не мучиться и назвать кошку в честь Китти Уэллс? Вроде бы просто имя, но в данном случае оно было и описательным, что нравилось Джеку. Однако, примеряя его к кошке, он вдруг понял, что нужно искать другое. У него бы язык не повернулся сказать «Китти» вслух, даже когда никто не слышит. Он бы чувствовал себя круглым дураком.

Джек вычеркнул «Китти». Ну и что тогда? Список имен поредел.

Пэтси? Может быть… но нет.

Тэмми? Уже лучше…