Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

I tried like hell to love you so well

And yes, I tried it again.

But it was more than I could do, to keep hold of you

Now just the hurt and the heather remain.

On the day that you left me you wished me all the best

And you know that I wish you the same.

But wishes can't help me when the best has long gone

And just the hurt and the heather remain.

Боль и вересковая пустошь

Мне пели птицы со склонов холмов,

С твоим именем вставало солнце,

Раньше любовь заполняла меня, как прилив,

А теперь только боль и вересковая пустошь.

Когда мы встретились, светило солнце,

И казалось, будто дождь не польет никогда.

Нас окутывал свет, о, как забыть такое,

Но теперь только боль и вересковая пустошь.

Что есть сил, я любил тебя,

Пытался снова и снова,

Но удержать тебя оказалось слишком сложно,

И теперь только боль и вересковая пустошь.

Уходя, ты пожелала мне всего наилучшего,

И ты знала, что я желаю тебе того же.

Но что толку от таких пожеланий, если лучшее ушло с тобой, —

И теперь только боль и вересковая пустошь.

Дом

1959–1960

Сонни Пейтон и Кэтлин Андерсон поженились одним субботним утром в апреле, и все время церемонии без остановки лил дождь. Дождевые капли, будто камешки, били по крыше часовни в Тресуике, от ливня над головами молодоженов дрожали балки и перекрытия. Священнику даже пришлось немного повысить голос, но на задних рядах клятвы все равно не были слышны. Среди немногих присутствовавших кто-то углядел в непрерывном дожде овации в честь радостного события, а кто-то – дурной знак. Но большинству, на самом деле, было все равно: это же Шетландские острова, дождь здесь – явление частое.

Между собой жители единодушно порешили, что Сонни и Кэтлин подходят друг другу. Что они выбирали с умом. Сонни был юношей рассудительным. Еще и работящим. Правда, похвастаться ему было особо нечем, но тут все такие. А еще ходили слухи о его накоплениях. Он не транжирил деньги от Сальвесена – это можно было сказать наверняка. Вот только он был не особо разговорчивым, и душой компании его было сложно назвать. Угрюмый и, как поговаривали, с крутым нравом. Но – заключали многие – уж лучше такой, чем если бы он пил до беспамятства, тратил все деньги или не понимал, что на самом деле важно. Сонни был старше и, может, даже мудрее своих сверстников.

Кэтлин же, наоборот, была беззаботной. Смешливая, она легко веселила других. Разумеется, Кэтлин умела все что нужно: она была практичной, легко приспосабливалась, и у нее хватало терпения для ведения домашнего хозяйства. Правда, вязальщица из нее была так себе (вечно в облаках витает, как говорила ее мать), и одежду, которую она вязала, можно было только носить, но не продавать. Она неплохо справлялась с починкой одежды, знала, как продлить срок носки вещей. Кэтлин много кому нравилась, на нее засматривались, и не только Сонни видел ее своей женой. Он просто спросил первым.

Сонни сделал ей предложение на следующий день, как вернулся из рейса. Перед этим он тщательно умылся целых два раза, так что даже кожа покраснела. Не дожидаясь, пока его захлестнут сомнения, сразу же после завтрака он направился в дом ее родителей, четыре мили на юг. Во дворе он сперва встретил мать Кэтлин и после обмена любезностями рассказал о своем намерении жениться. Ничем не выдав своего мнения, женщина кивнула и указала на дом.

Предложение руки и сердца поразило Кэтлин. Что ж, оно и неудивительно. Они были знакомы еще со школьной скамьи, и, хотя прошлое лето иногда виделись в компании общих друзей, Сонни ничем не выдавал своих чувств. Но тем не менее он пришел и встал перед ней хоть и не на колени, но с такой мольбой в глазах, что ей сразу стало ясно: он более чем серьезен. Они вышли прогуляться по дороге к морю, а затем уселись на стоявшие рядом камни. Кэтлин нужна была весомая причина, чтобы отказать ему или чтобы принять его предложение. Сонни рассказывал о том времени, что он провел в море, о желании остепениться, обрести твердую почву под ногами, свой дом, а она слушала. Потом она рассказывала, а он слушал, пока наконец они оба не затихли, глядя на волны. Молчать вместе оказалось так легко – именно это ее и убедило. Она сказала «да». Но при одном условии: он не станет торопить. И Кэтлин заставила его ждать почти год. Но она сказала «да».

Они хорошо смотрелись вместе и на самом деле подходили друг другу, и, когда одним апрельским днем они вышли из часовни, соседи, друзья и семья были счастливы. День выдался славным, даже несмотря на проливной дождь. Когда они ступили наружу, на щербатые ступени, ажурная шаль Кэтлин, связанная еще ее бабушкой и такая тонкая, что могла пройти сквозь обручальное кольцо, в считанные секунды намокла и обвисла, как пучок водорослей.

В ту ночь они впервые остались в Хамаре – правда, не одни. Дом и поле принадлежали Тому, двоюродному дедушке Кэтлин; сорок лет тому назад его жена скончалась при родах, а дочка, выжившая после этого ужасного события, умерла от вспышки гриппа, настигшей ее в пятый день рождения. Теперь они обе лежали рядышком на церковном кладбище в Тресуике, а в доме у Хамара их имена больше не упоминали. Временами Том бывал мрачен, что, впрочем, и неудивительно. Но он любил Кэтлин и был рад предложить ей крышу над головой. Когда я умру, говорил он, дом и земля станут твои, а пока будем жить втроем. Вместе с Сонни они занимались хозяйством.

Сонни же отнесся к этому предложению неоднозначно. Он был гордецом, и даже намек на благотворительность оскорблял его. Долгие месяцы в нем тлела досада на щедрость Тома, будто впоследствии Сонни обязан будет заплатить за этот подарок и за доброту. Но хоть Сонни и был гордым, дураком он уж точно не являлся. Земля и дом – они дарили надежду, они дарили будущее.