Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

Ходить по магазинам было тяжелой домашней обязанностью. Тяжелее уборки, тяжелее возни с бумагами – то немногое, что ему приходилось делать по дому. Даже тяжелее заделывания ям на дороге. Для Джека супермаркет был напряженным, изматывающим местом. Слишком много народа, слишком большой выбор. Он готовил список покупок заранее и старался проходить с продуктовой тележкой настолько целенаправленно, насколько возможно: сначала во фруктовый и овощной отдел, затем к мясу. Правда в реальности все было сложнее. Слово «масло» в блокноте почти теряло смысл, когда Джек сталкивался с четырьмя полками соленого, несоленого, органического, местного, шотландского, черт пойми где сделанного, «бутербродного», твердого и кучи других вариантов. От этого голова у Джека шла кругом. А расположение полок? Каждый раз он, насколько мог вспомнить, записывал продукты в том порядке, в котором они были расположены в магазине. Так было быстрее и эффективнее – если бы в магазине то и дело не устраивали перестановку. В один месяц хлопья стояли в третьем отделе, а в следующий – уже в другой части магазина. Джек просто оказывался перед стеллажом с подгузниками, которые должны были находиться совершенно в другом месте, и раздумывал, идти ему дальше по отделам или все же по списку продуктов.

Да он просто шут гороховый, вот и вся правда. Не от мира сего, такому даже настолько простой задачи, как сходить по магазинам, не доверишь. Это он и повторял про себя, остановившись в отделе с алкоголем и кладя в корзину бутылку виски «Мейкерс Марк»[23]. «Старая бестолочь», – бормотал он себе под нос. Вот только он был не так уж и стар.

Когда он завернул с тележкой в соседний отдел, его остановил какой-то мужчина, и Джек изо всех сил попытался вспомнить, как его зовут. Билли, Барри, Бобби? В голове было пусто.

– Здорово, Джек! – сказал мужчина. – Как дела?

Джек кивнул. Может, они учились вместе в школе?

– Потихоньку, – ответил он, – все как всегда. А ты как?

– Да по-прежнему. Колени, правда, замучили, но в остальном держусь.

Джек так и не вспомнил, кто это, и в разговоре оттолкнуться было решительно не от чего, кроме очевидного:

– Ну и лило сегодня с утра, – сказал он. – Прямо как в тропиках.

Мужчина пожал плечами.

– Сейчас вроде получше, – ответил он и повернулся к окну, в котором виднелась узкая голубая полоска неба.

– Агась, – кивнул Джек с искренним удивлением.

Разговоры зачастую казались Джеку сложным и неприятным занятием, а сегодня беседа особенно утомляла. Джек пытался придумать, что еще сказать, но в голову ничего не шло, и его охватила паника. И, когда мужчина кивнул на прощание и пошел за бананами, Джек поначалу выдохнул с облегчением, но потом расстроился и начал ругать себя. Его злило, что он совсем не справлялся с занятиями, которые для других были легче легкого.

А потом он вспомнил. Бирни. Джон Бирни. Вот почему он так зацепился за букву «б». Джон Бирни, Джек работал в аэропорту с его братом. Ах, да. Вот оно что.

На кассе почти никого не было. Уже через несколько мгновений Джек вышел наружу и запихнул покупки в багажник. Небо наконец прояснилось, и Джек, бросив куртку на водительское сиденье, направился через парковку к кофейне. Как же быстро летит время, думал он. Как же быстро.

Джек заказал капучино и какой-то необычный сэндвич: стейк, сыр, листья салата. Он сел у окна – вообще большая часть столиков была у окон, а снаружи, в нескольких метрах от них, билось море – и вытянул ноги под столом. Он расслабленно вздохнул. Времени до обеда оставалось еще много, так что в кофейне было тихо: несколько парочек неподалеку да группа детей в соседнем зале. Пара, сидевшая ближе всего к Джеку, была в фирменной уличной одежде: легкие дождевики, штаны для похода, ботинки. Понятно, туристы.

Совсем юная девушка принесла Джеку кофе и улыбнулась так задорно, так искренне и ярко, что Джек не удержался и улыбнулся в ответ.

– Надеюсь, вам понравится, – сказала она, поставив перед ним чашку.

– Конечно, – ответил он. – Спасибо!

В отличие от своих ровесников, Джек никогда не относился к молодежи с презрением. Наоборот, он даже отчасти завидовал им и волновался за них. Наверное, если бы у него был выбор снова стать молодым, он бы согласился. Но он также знал, как легко жизнь может выбить из тебя весь задор. И с какой силой. Его захлестнула волна сочувствия к девушке, и, не понимая, как справиться с нахлынувшими эмоциями, он посмотрел в окно.

На берегу, у самих волн, вдруг мелькнула выдра: промельк, легкое движение, затем темное очертание, когда блестящее бурое тельце скользнуло на покрытые водорослями камни. Невозможно было отделить выдру ни от этих камней, ни от водорослей, ни от воды. Будто бы она была всем этим, но только скрывала.

Время от времени Джек видел выдр на прогулках, несколько раз он встречал их и здесь. Но каждый раз, как выдра вдруг возникала перед ним, его охватывало восхищение. Точно так же, как, когда он видел китов – сейчас все чаще и чаще, – ему сразу же хотелось рассказать об этом кому-нибудь, поделиться удивлением и восторгом.

Он огляделся. Парочка в модных походных костюмах собралась уходить. Он решил, что это их заинтересует – в конце концов, они же туристы, – но не смог вымолвить ни слова. Когда к столику вновь подошла улыбающаяся девушка с едой, он и ей ничего не сказал. Наверное, она то и дело видит здесь выдр. А может, ей и вовсе наплевать.

Выдра копошилась в водорослях, Джек в тишине жевал сэндвич. Его разочаровывало, что, когда нужны были слова, он не мог их найти, а когда он хотел что-то рассказать, вокруг не оказывалось ни души. Это разочарование было ему давно знакомо и каждый раз давило, как камень на душе.

Если бы у Джека спросили, одиноко ли ему, – но, разумеется, никто бы не спросил, – то он бы сказал «нет». Он бы проворчал «нет» и покачал головой, будто бы это самый дурацкий вопрос из всех и на него не стоит тратить ни минуты. И ответ Джека оказался бы не слишком далек от истины. Он так свыкся с компанией себя одного, так свыкся с тем, что никого нет рядом, что одиночество не тяготило его. Его редко тянуло к другим людям и столь же редко он мучился от того, что один. Кто-нибудь, пожалуй, счел бы его стоиком, но поскольку это обстоятельство было ему не в тягость (как правило), то и думать