Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Вместе будем вырываться. Подадим кассацию.

Но Валерка не хочет в загородку.

— Неслух упрямый! — укоризненно произносит Мартемьян.

— Пустите! Не хочу в муравейник! — пытается кричать Валерка, но горло у него стало сиплым — он даже сам не слышит своего голоса.

Мотоцикл подпрыгнул, и Валерка очнулся. Над тесной дорогой смыкались обметенные ветром березы.

Ощущение, что его куда-то тащат против воли, не исчезало. Будто он все еще не проснулся. Валерка догадался: заносит мотоцикл на повороте — нужно держаться, чтобы не вылететь из седла.

И тут же подумал: «В седле удержаться всегда не просто. Не хочешь свалиться под копыта, хватайся за гриву». В прошлом сезоне их партия работала в бездорожье, переезжали на конях, Валерке пришлось постигать верховую езду и вьючение лошадей.

Он поудобней устроился на сиденье. Мотоцикл выровнялся — вылезли на отлогий покат горы. Из-под колес в стороны летела сланцевая и гранитная крошка. Слышно было, как от каменных брызг шелестела сухая трава на обочине.

«А ведь письмо ничего не может исправить», — неожиданно подумалось Валерке. Никто из них двоих, ни сам он, ни отец, не изменился. И все же Валерка решил принудить себя стать терпимым к отцовским слабостям. И эта пришедшая ему мысль как будто разрешила все недавние мучения: он ни в чем не собирается уступать отцу, но ради спокойствия матери напишет письмо в таком тоне, словно никакого разладу между ним и отцом не было.

«Как наш доброволец живет? По-прежнему крепок в седле? Не падает духом, воюет?» — напишет Валерка.

Матери будет достаточно, она непременно прочитает это вслух и порадуется, когда отец тайком смахнет со щеки слезу.

— Напиши: пусть сам не роняет духа, а за отца не боится, — скажет тот.

И после этого они через мать будут в письмах передавать друг другу приветы.

А то, что именно он первым сделает этот шаг, как подобает взрослому, а не задиристому мальчишке, возвысило Валерку в собственных глазах.

Он уже сейчас знал, что и об этом тоже расскажет Даше, но объяснить ей, в чем, собственно, будет состоять его великодушие, едва ли удастся ему. Он угадывал, что Даше вовсе не безразлично, какие отношения у него сложатся с родителями — ее это волнует всерьез. И вот этой маленькой черточки в ее характере он по-настоящему не понимает еще. Но загадка была приятной ему.

Через четверть часа тихая Клиновка встретила их строгой простотою затененных бревенчатых срубов. Валерка впервые заметил, вернее сказать, ощутил, как надежно и крепко вписывались клиновские дома в окрестное полукружие леса с гранитными башнями и столбами, неразличимо чернеющими в ночи — как будто и не строили деревню, сама выросла вдоль речки.

Треск мотора всполошил одуревших от скуки собак.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Валерка проспал. Вера едва растормошила его. Все уже завтракали. Колодезную воду лил прямо из бадьи на спину и шею. Казалось немыслимым выносить дальше напряжение счастья. Даже ледяная вода не отрезвила Валерку. Солнце на полторы ладони поднялось над каменной гривой — впереди ожидался долгий день. Силою мышц Валерка ощущал невесомую легкость своего тела.

Вася топтался возле машины, чем-то был недоволен и бурчал про себя. На пороге встретился Иван Архипович.

— Это по какому же праву берешь селедку без весу? — накинулся он на коллектора.

— Вот те и раз. Вы станете учить, как мне распоряжаться собственной селедкой. Отвешивайте свои пять килограммов.

— Ну-ну, — удовлетворился завхоз — ему того и надо было. — Можешь и их забрать.

Вера поставила перед Валеркой миску перепревших макарон с мясом. Он разборчиво рылся в них ложкой.

— Надо вовремя поспевать, жених, — упрекнула Вера, все же одаривая Валерку благожелательной улыбкой: для нее и чужая свадьба — радость.

— Веронька, я к тебе без претензий. Ты — лучшая таборщица из всех, кого я знал.

— Не так уж много ты видел.

— Дубилин, — прерывая их несерьезный треп, вмешался начальник, — позавтракаете, и на канавы. Вечером поговорим. Этого пьянчужку, вашего протеже, увольняем. Вот и заявление — «По собственному желанию».

Лешку увидел во дворе. Тот сидел под навесом на опрокинутой кадке. Он был в щегольских дорогих полуботинках — успел уже, правда, носки поцарапать, в не новых, но тщательно отутюженных брюках, в энцефалитке и накомарнике. Независимым и безразличным видом он выражал свое отчуждение ото всех — он уже не считал себя рабочим партии.

— Что это тебе взбрело?

— Начальника уважил. «Все равно тебе без пользы работа, говорит, пропиваешь. Напиши заявление — ты ничего не теряешь и нам спокойнее».

— И — написал?

— Уважил. Меня если по-хорошему просят, всегда уважу.

— Да чепуха это. Я сейчас с ним поговорю. Пусть и меня вытурит. Из-за меня же все.

— Не бузи. Шучу. По правде, самому надоело. Не могу долго на одном месте.

— Куда надумал?

— Мало мест, где на мою шею хомут подогнан? Пока с недельку у бабы поваландаюсь: просит помочь в огороде да сено вывезти. Так что на свадьбе буду.

На этот день Зоя Алексеевна дала Валерке дополнительное задание. В дальнем краю участка с августа еще осталась прореха около пяти километров — ливень тогда помешал Половой закончить маршрут. Теперь ей не хотелось отрываться на целый день ради неполного хода, были дела поважнее. А Валерка мог закрыть дыру попутно: это было неподалеку от разведочных канав. Так что времени у него получалось в обрез. Хотел еще, не заходя в деревню, с канав сбегать на почту в Нижний Тырей и успеть назад засветло. Если Мишка не подвел, обратная телеграмма должна прийти. Можно, конечно, ответ дождаться здесь, но тогда это будет несолидная бумажка с текстом, написанным от руки, — телеграмму в Клиновку могут передать только по телефону. Да и Мишка не удержится, обязательно прибавит чего-нибудь от себя. А старику нужно представить убедительные доказательства, не