Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Куда же сами ордена девались?

— Были, были и ордена, — поддакнул старик. — На стройке работал — пропил с похмелья.

— Эх, тятя, тятя, — со слезами в голосе укорил Дементий.

— Ну, ну, не пропил, — поправился старик, — содрали у пьяного под забором. Остался при одних дырках — герой!

По бритым щекам Дементия катились неподдельные слезы.

— Потерял я их. Рассказывал же, как было. Зачем напраслину-то.

— Рассказывал, рассказывал, — подтвердил старик. — Так ведь сам допустил, что веры нету. Детей растишь, и у них веры не будет. Одно слово: балабол. Самому нужно к себе уважение иметь. Семья на ком будет держаться, если отцу веры не станет? Это ведь нынче пошло, дети от родителей в бегах, — намекнул старик на Валерку.

— У меня убежит или не убежит, поглядим. А вот у которых свои дети в бегах, — воспользовался, отомстил Дементий.

Афанасий Прокопьевич взъярился по-настоящему. Уперся в лицо зятя тяжелым взглядом, борода клином поднялась перед грудью, и в просвете воротника оголился нательный крест.

— Сопливый вояка, учить вздумал. В детстве мало пороли. Нету у меня никаких детей, окромя одного — вот его, Нефеда. Заруби это! Один — большак! — Старик широкой ладонью рассек воздух, и взгляд его ожесточился.

— Этот-то, верно, уж больно послушный, — съехидничал Дементий. — Небось, и по сейчас на заду рубцы не зажили от порок — вот и почитает родителя. Ну да, ладно, тятенька, прости дурака, — повинился он вдруг. — Сквозь ум обмолвился. Прости.

— Хитрован! — погрозил ему старик скрюченным пальцем, но, видимо, все же остался доволен, что зять укротился перед ним.

Валерке надоело слушать перебранку, он жалел, что Даши нет за столом, и подумывал, как бы незаметно смыться на кухню. Осоловевший Лешка весь сочился благодушием, неизвестно чему, радовался и шепотом приставал к Валерке:

— Ты здорово придумал. Всем назло. Говорят: «Нету настоящей», — а она вот, глядите. У кого глаза, увидит.

— Ты уж вовсе по-библейски заговорил. «Имеющий уши да слышит…» — Валерка пытался умерить его беспричинный восторг. — Ничего особенного нет. И женюсь я не для кого-то, а сам для себя. Это ведь ты напридумывал.

— Э-э, нет, — настаивал Лешка. — Это тебе кажется, никого не касается. Всех касается. Назло добейся своего: пусть свадьба будет, как у людей. На тройках… Я вам подарок закачу! Погуляем! — Лешка саданул кулаком по столу.

Валерка наконец решился и незаметно юркнул в кухню.

— Т-сс, — радуясь и лицом, и улыбкой, остерегла его Даша — а то бы он так и сграбастал ее в охапку.

Старуха давно перебралась в кухню, сидела на своем месте, невидящими и добрыми глазами глядела на Валерку. Секлетинья держалась возле невесты, будто оберегала ее, но сама, подбадривая, улыбалась Валерке.

Следом за ним увязался Лешка, умильно сияя, глядя на потупившихся Валерку и Дашу, которым больше всего хотелось быть одним.

— Чего это светишься? — спросила Секлетинья, улыбаясь Лешке и рассматривая синяк, заметный и в тени.

— Славно они придумали, — Лешка кивнул на молодых. — Давай и мы поженимся.

— Очумел, — отпихнулась она без строгости, видимо, довольная несуразным предложением. — При живом-та муже, — пристыдила она обещающим шепотом. Ей хотелось немного поозорничать, и боялась, что услышит Нефед.

— А ты плюнь. Какой он муж? — выворотень. За вечер ни слова не сказал. При таком муже раньше времени сгорбатишься. Я б тебя на руках по селу носил.

— Вот придумал, — заулыбалась она. — Ног у меня своих нету? А муж какой есть, такой и хорош. Все роднее чужого, — объявила Секлетинья торопливо и построжала лицом. — Уйдите. Не место здесь.

В двери, упираясь руками в косяк, стоял Нефед.

— А, борода, — повернулся к нему Лешка.

— Я тебе покажу бороду, — спокойно пообещал Нефед, не страшась Лешки.

— Ты покажешь?

Оба набычились.

— Лешка! — вмешался Валерка.

— Все, все, — остепенился тот. — Все как есть понимаю. Будет порядок. — Он возвратился к столу.

— Ты бы его увел, — шепотом попросила Даша. — Видал, как у него на губах закипело — дурной. А то выпьет еще, его потом, на развезях, не вытолкаешь.

— Сейчас, — пообещал Валерка и поманил Лешку в сени.

— Пора мне? Хорош уже? — спросил Лешка в темноте.

— Пожалуй.

— Не буду вам портить. Не провожай — у тебя невеста! — обидчиво крикнул он, убегая из сеней.

Нефед и Секлетинья, сдерживая голоса, переговаривались на кухне при Даше.

— Ты бы, паскудина, кому попало не улыбалась, — сурово внушал Нефед.

— Так ведь тебе улыбаться, что чурбану: и не увидишь, и не почуешь. Твоя бы воля, ты бы и меня в стайку запер вместе с коровой. Выпускал бы, когда понадобилась, — негромко произносила она своим накаленным голосом. Искаженное лицо Секлетиньи выглядело угрожающим и решительным.

— Поостерегись все же! — припугнул Нефед.

— Что уже ей и улыбаться нельзя, в самом-то деле, — вступился Валерка.

Он настроен был немедленно помирить их. Для этого нужно было растолковать Нефеду, чтобы не строгостью удерживал жену, а вниманием — есть же ведь и между ними любовь, как у него с Дашей. Не может не быть, Нефед представлялся ему большим и осторожным зверем вроде медведя: сумеешь укротить, и станет послушным и благодарным.

Нефед зыркнул глазами.

— Ты еще тут будешь подзуживать бабу. Пожалеешь! — Предупредил он, возвращаясь в горницу.

Секлетинья продолжительно глядела вслед мужу воспаленным взглядом и вдруг опустилась на лавку, закусывая губы. Даша обняла ее за плечи. Валерка потихоньку на цыпочках вышел из кухни.

Афанасий Прокопьевич очутился рядом с ним.

— Девку удерживать намерения нету, — заговорил он. — Да теперь и не удержишь, если захочет. Но коли согласия родительского не будет, — старик стиснул кулак, — не пущу! Пусть-ка поперек воли родительской попробует. Это меньшому вовремя не вдолбил, что полагалось, — пожалел он,