Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Нефед распахнул дверь и, войдя внутрь, зажег свечу. Воздух был затхлый, сырой. Пламя вначале осело, едва не погаснув, выровнялось, когда в открытую дверь натянуло свежего воздуха. Валерка за хвосты выуживал селедку и складывал в рядок на фанеру голова к голове. Рассол растекся по деревяшке, сочно и вкусно запахло.

— Селедка — чудо! — похвалил он.

В тусклом свете лицо Нефеда смутно различимо, глаза спрятаны в тени.

— Зубы мне не заговаривай, — негромко процедил Нефед. — Я твоим посулам ни на грош не верю. Насчет Дашки подумай еще. Тятя сказал — это не все. Какой ты муж? — поразмысли прежде. Не было у нас в родне нехристей — и не будет.

В дверях появился Дементий.

— Селедка моя, — похвастался Валерка вторично. — Пять кило общие, остальные — на мне. Берите, если понравится.

— Это и я могу, что ли? — заинтересовался Дементий.

— Конечно. Куда мне одному столько? Завхоз все равно не примет, запишет на меня.

— Это я сейчас, — обрадовался Слатин, выискивая во что взять селедку.

— Так не обязательно теперь, — остановил его Валерка. — Когда угодно можно: никуда не денется.

— Я сегодня же, — пообещал Дементий. — Не забыть бы.

Валерка нес селедку на вытянутых руках, чтобы не накапать рассолу себе на штаны. Налили под селедку. Завязался беспорядочный разговор. Невозможно было перекричать Дементия: он быстро опьянел, а может, к не опьянел — больше напускал на себя — и разошелся. Вытянувшись во фронт возле стола, выкрикивал команды:

— Батальон!..

Старик, хоть и пил вместе с ним поровну, был совсем трезв и насмешливо смотрел на зятя.

— Не верите? Не верите? — ко всем приставал Дементий, колотя себя кулаком в грудь. — Батальоном командовал. Устя!

— Чего, — неохотно отозвалась девочка. Она уже собралась уходить, держала в руках ведерко с обратом и берестяной туесок со сливками.

— Эт-то с родным отцом так позволяешь, — возмутился Дементий. Девочка не напугалась, ждала, что он скажет. — Принесешь документы. Ясно? Вот для них, — показал он на Валерку и сватов. — Пускай посмотрят, удостоверятся, правду ли говорит Дементий Слатин.

— Ладно, тятя.

Афанасий Прокопьевич подсел к Валерке.

— Ты этого балабола не слушай — брехун, — учил он.

Нефед рядом с ними, хотя и молчал, но как-то выходило, будто и он тоже участвует в разговоре — так выразительно умел он молчать при отце.

— Ты, паря, скажи, где живешь, коли не с родителями? Перед отцом повинись, — может, и простит. Сердце у всякого отходчивое, если по-хорошему. Слышал, нынче с жильем маются в городе. Ты мне ответь: где жить будете, коли отпущу за тебя Дарью?

Вася успевает всюду, и тут услыхал, и вовремя выручил — Валерка уж думал признаться, что жить негде, разве что в бочке, когда из-под селедки опростается.

— За дочку вашу не беспокойтесь, Афанасий Прокопьевич, — заверил Вася, — лучшей жизни ей не найти. Как раз осенью дают ему, — кивнул на Валерку, — комнату в новом доме, а припишет в заявлении, что семейный, так и две получит.

Татаринов врал убежденно, не моргнув глазом. Валерка даже поперхнулся. Ему не только комнаты, места в общежитии не обещали.

Ничего этого старик не мог знать и, наверно, поверил Васиной брехне. Да его и не это мучило — другое.

— С родителями не помиришься, о свадьбе не заикайся, — настаивал он. — На свадьбу чтобы кто из родни приехал. А то при живом родителе отдать девку, ровно за прощелыгу бездомного. Прощение у отца вымоли — простит. Гордость сатанинскую в себе переломи — ему труднее.

Он опьянел и сник — видно стало, что стар, измучен бедами, что страдает из-за Петрована, хоть и не вспоминает про него вслух.

— Будет и родительское благословение, — заверил Вася.

Дементий вовсе разошелся.

— Кавалерия справа! — командовал он самому себе и посередине комнаты изображал за весь взвод, как должна обороняться передняя шеренга — целиться по наступающим с колена, как задняя — стрелять стоя, через головы передних.

— А была ли кавалерия у немцев? — усомнился Лешка.

Дементий почесал затылок, припоминая.

— А и верно, — сознался он. — В училище этой команде обучали.

Внезапно он разглядел в темном углу висевшую на гвозде двустволку. Ружье было исправное, вычищенное и глядело совсем новым, только портила его веревка, привязанная вместо ремня.

— Не балуй — заряжено!

— Это на кого же заряжено!

— Не твое дело. Мало ли какой случай. Ночью вот доведись что, когда с патронами возиться? — объяснил Нефед.

— Подарили бы ружье, тятенька, — пристал Дементий к старику. — Без пути ржавеет. Раньше Петрован ходил на коз, а теперь кому?

— Положи на место! — свирепо выдавил старик, мгновенно трезвея. — Не тебя, шкурника, касается, кому вещь служит.

Дементий изумленно поглядел на перекошенное лицо старика и повесил ружье.

— Тятя, — окликнула его Устя. Она притащила какой-то сверток и отдала отцу.

Дементий оживился. В свертке оказалась старая армейская гимнастерка и полуистлевшая вырезка из фронтовой газеты. Дементий пустил ее по рукам Лешке, Васе и Валерке. На неразборчивом снимке возле арки больших ворот из нескольких колонн толпились солдаты и офицеры. Слатин, тыча пальцем в усатую физиономию, выглядывающую из-за чужих голов, уверял:

— Вот — я! У Бранденбургских ворот снимались. Нарочно берегу, малец подрастет, пусть знает. Устя — она девка, ей не понять. А парень вырастает, ему лестно знать, кто отец.

— Верно. Без карточки и сын не поверит, — вставил старик.

— Эх, тятя, тятя, — упрекнул Дементий. — Я вас пуще родного отца уважаю…

— Слышал.

Пока разглядывали фотографию, Дементий переоделся в гимнастерку, нахлобучил фуражку и выструнился перед гостями. На обесцвеченной долгими стирками гимнастерке над кармашком виднелись теневые следы от многих медалей и орденов и проколы. Слатин, кося глазами на грудь, тыкал в них пальцем и объяснял:

— «Красная звездочка» — в сорок первом под Москвой, и здесь отметило, — хлопнул он