Калиостро, властелин времени. Энтони Уайлдинг - Рафаэль Сабатини

груди бьется горячее сердце, оставаться безразличным к творящемуся в мире злу? Пришло время, когда все неравнодушные должны объединиться с целью возродить наше общество.

Ее удивление еще более возросло.

– Вы это так понимаете? Что ж, возможно, вы не одиноки в своем понимании, – тут она еще больше понизила голос и доверительным тоном спросила: – Думаете, такой организации не существует?

Вопрос, как ему показалось, был не только риторическим.

– Что вы хотите этим сказать? – вскричал он, словно услышав спасительную весть.

Его вспышка заставила ее вскочить на ноги. Тонкая и стройная, она встала рядом с ним и положила свою хрупкую руку ему на локоть, словно удерживая от оплошности.

– Ш-ш! Ни слова более. Не сейчас. К тому же на нас смотрит Мастер. – Она вздохнула. – Ревность – единственная человеческая слабость, гнездящаяся в этой великой душе. Но послушайте – завтра утром я поеду кататься. Если мы встретимся, то сможем продолжить наш разговор.

В тот день де Базанкур уехал с рю Сен-Клод в уверенности, что первый шаг к разгадке тайны сделан. Если он верно оценивал методы работы Калиостро, графиня должна была сообщить мужу, что в лице де Базанкура появился потенциальный прозелит, которого, возможно, следует посвятить в высшие степени египетского франкмасонства.

Плоды своих интриг он надеялся пожать утром следующего дня, когда, облаченный в свой лучший сюртук королевского синего цвета, отправился на долгожданную прогулку.

Он проскакал всю Кур-ла-Рен и успел уже подъехать к Буа, прежде чем заметил графиню. Как обычно, она была на горячем арабском скакуне белой масти, сопровождаемая на почтительном расстоянии Паскуале, сицилийским конюхом, преданность которого своей госпоже де Базанкур усердно подтачивал денежными подачками. Грациозность ее гибкой фигуры, ловкость, с которой она сидела на лошади, столь возбуждающе подействовали на него, что когда он догнал ее и поехал рядом, они говорили о чем угодно, только не о правах человека. И в радости общения с ней де Базанкур вновь забыл о поставленной перед собой задачей, позволив себе столь многое, что ей пришлось даже упрекнуть его.

– Разве ради этих глупостей мы сегодня встретились, месье?

– Глупостей! О, жестокая! Разве моя любовь – глупости?

– Вам нельзя говорить о любви, месье. Вы не понимаете, какие опасности навлекаете на себя.

– Они меня мало беспокоят…

– А должны бы. Вам следует помнить, что я – жена графа Калиостро. И сколь бы он ни был добр, мягок и божественно снисходителен, ему подвластны ужасные силы, которые было бы безумием разбудить.

Месье де Базанкур изобразил прилив сентиментальности.

– Да будь он самим повелителем молний, и будь в его власти поразить меня, это не остановит меня – муки, снедающие мою душу, должны излиться наружу. О, Серафина! Бездна бездну призывает. Глубина моей страсти не может оставить вас равнодушной.

– А должна, друг мой, должна! – сказала она и неожиданно серьезно добавила: – Ради нас обоих.

– Ах! Что я слышу! Почти признание.

– О нет! Ни в коем случае, – простонала она, чем придала совсем иное значение своим словам. Затем она постаралась взять себя в руки.

– Остановитесь, друг мой, – велела она. – И помогите мне быть сильной. Сегодня нам не до шуток. Сегодня нам следует думать не о себе, а о миллионах, стонущих в цепях рабства.

– О да, – вздохнул он, изумленный собственным нежеланием переступать порог, еще вчера казавшийся недосягаемым.

Возможно, именно благодаря противоречивости чувств, обуревавших его, результаты их беседы оказались весьма скромными. Не в силах одолеть возлюбленного в себе, он не нашел ничего лучшего, как в лоб, в самой неуклюжей полицейской манере, спросить:

– Но не вы ли собирались рассказать мне об обществе, созданном для искоренения этого зла?

Она повернула свою изящную головку и в упор взглянула на него.

– Разве я собиралась вам рассказать об этом? – с удивлением спросила она. – Вы слишком предаетесь мечтаниям, друг мой. Как я могу рассказать вам то, чего я не знаю?

– А разве вы не говорили, что такое общество существует?

– Нет, нет. Я спросила вас, думаете ли вы, что такого общества в наше время не существует. Это вполне возможно. Граф в своей великой мудрости считает, что всякое действие вызывает ответную реакцию. Когда зло начинает превалировать, вырабатывается и лекарство против него.

– И это все? – спросил он. – Разве эта священная работа, к которой я с радостью готов присоединиться, не является частью благой миссии Мастера?

– Я передам ему ваши слова. Без сомнения, он будет восхищен вашим альтруизмом.

Это был не тот ответ, которого он ждал. Но осторожность подсказывала ему не торопиться. Он уже достаточно сказал, и следующий ход должна сделать другая сторона.

На другой вечер в его квартиру на Шоссе д'Антен прибыл конюх графини Паскуале с запиской следующего содержания:

«Дорогой друг (нетвердым почерком, словно в ужасной спешке писала графиня), у меня большие неприятности и мне срочно нужна помощь. Если вы испытываете ко мне хотя бы половину чувств, в которых признавались, вы должны приехать немедленно. Серафина».

Этот крик о помощи заставил его сердце биться быстрее. И если прежде проявляемый им интерес к Серафине был – в зависимости от обстоятельств – то интересом полицейского, то интересом влюбленного, то теперь оба интереса слились воедино.

В дом на рю Сен-Клод его впустил не огромный негр в тюрбане, обычно выполнявший обязанности швейцара у Калиостро, а верный Паскуале, пригласивший месье немедленно проследовать к ожидающей его графине.

Он увидел ее – всю в белом, вышедшую к нему навстречу, – на тускло освещенной лестничной площадке. Когда Базанкур преодолел последнюю ступеньку, она бросилась к нему и безжизненно повисла у него на руках. Базанкур подхватил ее тонкое гибкое тело и, возбужденный этой близостью, столь жадно желаемой, но казавшейся недоступной, прижал к себе и поцеловал, почти машинально. Она задрожала всем телом, отвечая на его поцелуй.

– Вы любите меня, Арман? – прошептала она, впервые назвав его по имени. – Скажите это! Скажите же, ради Бога!

И слова, которые он прохрипел: «Я боготворю вас, ангел мой», определенно были произнесены не полицейским.

– Вы мне так нужны, – простонала она. – Скажите же, что я могу полагаться на вас. Верить вам.

– До самой смерти, – не раздумывая пообещал Базанкур, и собрался было вновь поцеловать ее, но она остановила его.

– Тише, мой друг. Подождите, – сказала она, высвобождаясь из его объятий. – Идемте со мной.

Она взяла его за руку и, нетвердо шагая, повела за собой, а он, подобно сомнамбуле, покорно последовал за ней.

Она открыла дверь в комнату с затянутой парчой стенами, тускло освещенную парой свечей в бронзовых подсвечниках. В