Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

– Боря… – начала я, пытаясь незаметно прокашляться. – Боречка. Ты, кажется, уснул.

Констатация факта – сильный ход. Ох и хорошо я описываю любовь! И главное, тихо: холодильник меня успешно перекрикивает, и даже Зайка с Гришей не проснулись.

Боря тем не менее открыл глаза, моргнул, сел прямо.

– Привет, – сказал он сонным, мало что понимающим голосом. – Я, кажется, уснул.

Я коротко засмеялась и снова закашлялась. Тут-то очнулись звери и интеллигентным аллюром рванули из кухни в холл. Оставили нас вдвоем, даже не пожаловались на жизнь и угощения не попросили.

Я набрала в легкие воздуха и начала по одному припоминать важные слова, которые собиралась сказать Боре. Но выдохнула и быстро проговорила:

– Сделать тебе кофе? Вроде бы пирог с рыбой еще есть.

Сдулась. Я Жозефина. Я не говорю красивые слова, я кормлю людей пирогами и бесконечно варю им кофе в сотне кофеварок. Вот мое амплуа, а не героини-любовницы.

– Капсулы закончились, – продолжала я болтать о своем, притом что Боря сидел и молчал, что полностью противоречило его амплуа. – Марине Игоревне последнюю отдала, она сказала, что ты умничка и всех спас. В турке ты не любишь, а во френч-прессе? Не помню что-то. Лучше найду гейзерную, минутку. А, вот она.

Гейзерная кофеварка сохла у мойки в разобранном виде. Я схватила все три ее части сразу и стала собирать, скручивать. Детали не попадали одна в другую, выскальзывали из рук. То одна кофеварка меня не слушалась, теперь другая! Вот эту штуку сюда, а теперь закрутить… Нет, забыла ту, с ситечком. И зачем я ее собираю, если туда надо сначала кофе засыпать. И воды налить.

– Сейчас, погоди, почти готово, воду только переставили куда-то опять, а кофе этот жестковат, мне не нравится, там робуста… Ладно, сначала кофейник. Не получается собрать. Не получается, не получается.

Боря встал за моей спиной.

Кофейник полетел в мойку, все его три серебристые детальки. Они загремели оглушительно, рассыпались, покатились в разные стороны.

Я сгорбилась над раковиной, развернулась и пошла на Борю тараном.

Я забыла, совсем забыла его прикосновения. А теперь вспоминала и оживала под каждым: похоже, всю осень и зиму я простояла замороженной, как старое дерево, только не понимала этого. Думала, правда живу, работаю, держу руками снег.

Вот мои руки, а вот его. И его губы – я их знаю, и подбородок, снова выбритый, чуть шершавый, и ресницы, которые дрожат, когда их целуешь. А вот сюда, чуть ниже плеча, так хорошо класть голову, засыпая… А это вот – ухо.

Очнулась я не скоро. Мы все еще стояли посреди кухни. Я уткнулась Боре в грудь и слушала через рубашку: тук. тук. тук. Вдох – смесь парфюма и хорошего табака попадает мне в нос. Выдох – мои руки смыкаются у него за поясом. И – еще громче: тук. тук.

– Девяносто восемь, – считаю я вслух. – Девяносто девять… Сто один. Пульс высокий, потому что ты высокий, да?

Боря опускает голову, его губы касаются моих волос, он ничего не говорит. Когда он вообще последний раз что-то говорил? Придется опять мне.

– Сто двенадцать… Скажи, у тебя есть девушка в Израиле?

Улавливаю то ли кивок, то ли покачивание головы. И еще одно. Кажется, все-таки «нет».

– А ты говорил, есть, – жалобно произношу я, еще глубже зарываясь в его рубашку.

Снова покачивание: нет, не говорил.

Тут я вдруг ясно, дословно вспоминаю нашу новогоднюю беседу по скайпу.

– Этот, в очках твой новый парень? – спросил тогда Боря про Филиппа.

– Ну… да, – ответила я, хотя просто-таки мечтала соврать. – Типа того. А у тебя как?

– Да нормально.

Нормально. Вот что он сказал. Не «у меня есть девушка». А я уже придумала его новой возлюбленной имя и историю. Решила, что она, наверное, американка по имени Эмили – ее зовут почти так же, как сочинскую тетю Милю. Эмили, скорее всего, блондинка или светлая шатенка, очень милая, благополучная, с еврейскими корнями по бабушке. Преподает в Тель-Авиве английский детям, а на рождественские праздники уехала к родным в Чикаго, и только поэтому Боря встречает Новый год один…

Нет никакой Эмили. Есть мы, на кухне, сплелись ветвями. Тук. Тук. Тук.

– Боря, – снова, в который раз говорю я. – Ты останешься? Останешься со мной?

Покачивание головы – опять. Так, точно покачивание? Может, все же кивок?

– Не останешься? – уточняю я, улыбаясь.

И Боря отвечает уже сам, голосом, хрипло:

– Нет.

Слушайте, я тоже хотела хеппи-энда. Никто больше меня его не хотел. Ну, разве что, сестра Антонина, которой я потом, поздней ночью, пересказывала, что случилось.

– Поверить не могу! – повторяла она. – Не-мо-гу. Никак от него такого не ожидала. И не понимаю его, совсем.

Я, в отличие от нее, Борю хорошо понимала. Возможно, потому, что смотрела прямо на него, когда он мне все объяснял. Видела его лицо и тени под глазами.

На то самое кухонное Борино «нет» я ничего не ответила. Спросила только, хочет ли он выйти на балкон покурить, и выпустила из объятий. Он взял пачку сигарет из пиджака, лежавшего на табуретке, пиджаком укутал меня, а сам закатал рукава рубашки до локтя. Наверное, думал, что мне будет холодно, а ему жарко.

Мы вышли на балкон, он закурил, проверил, куда дует ветер, встал с безопасной стороны. Все движения знакомые, да и в его пиджаке я много раз стояла на ветру. Даже странно, что Боря больше не хочет быть со мной.

– Ты сказал «нет», – напомнила я, крутя в пальцах пиджачную пуговицу. – На этом мы остановились. Теперь можем продолжить разговор. Моя версия – тебя подменили. Ну или нас обоих: я все время болтаю, а ты молчишь.

Он меня, кажется, не слушал. Зато вскорости сам заговорил. Нервно, глухо, не своим голосом – во всяком случае, точно не тем, к которому я когда-то привыкла.

– Помнишь, я рассказывал тебе, что у нас в семье все однолюбы? Тетка, мать, я сам. Ну то есть технически я, как это называется, двоелюб, что ли? Нет, звучит ужасно… Короче, полюбил дважды – в пятнадцать лет и в сорок. И оба раза неудачно, так получается.

– Да почему… – начала я, но он остановил меня, тронул за локоть.

– Яся – помнишь Ясю, первую мою сочинскую любовь? – Яся тогда уехала из Сочи и сразу, оказывается, меня забыла. Закрутила школьная жизнь, там другие парни появились, плюс в стране