Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

черт те что происходило, интересно было жить. Она даже писала мне письма какое-то время, но так, вполсилы. Романтическая составляющая ей нравилась, а вот я уже не очень… Это она мне сама рассказала, призналась в Нижнем Новгороде, когда мы встречались. А я тогда – не в Нижнем, в смысле, а в Сочи в девяносто первом году, – по сути умер. На время, но качественно. Не помню, например, что был путч. Вылетело из головы или даже не влетало. До сих пор смутно могу пересказать полгода в сочинской школе. Знаю, я тебе даже что-то говорил про наши школьные приключения, но это все больше воспоминания Кузнецовых, которые они вложили в мою пустую башку. А меня, считай, не было. Я умер, и Кузнецовы таскали мое длинное тело за собой – пытались его оживить.

Я вспомнила невысоких одинаковых Кузнецовых и улыбнулась: представила эту картину. Подвинула Боре пепельницу поближе.

– Так вот, – продолжал он. – Потом я все-таки немного ожил, до такой степени, что лет через двадцать пять полюбил тебя. Здесь, на этом самом балконе. Сильнее, чем Ясю – накопилось любви за годы, наверное, а дурости юношеской убавилось, так что все серьезно пошло, вплоть до вручения кольца. Кузнецовы, что интересно, снова участвовали в деле. И оп – история повторилась: в итоге я оказался тебе не нужен.

– Да Боря… – снова попыталась я возразить.

– Джо, я понимаю, – прервал он меня. – Ты иначе все видишь. Ты хороший человек. Честно пыталась любить в ответ, честно полгода дружила, ходила в театры и гости. Потом у тебя случился эмоциональный всплеск в Сочи, в той поездке, – и ты решила, вот оно, ура. Но это было не «оно». Не любовь это была. И ты это быстро, в общем-то, поняла, только не хотела верить, тем более что я такой хороший и с кольцом…

– Боря, все было не так, – слова у меня опять застревали у меня в горле, но я спешила их произнести, пока он не перебивал. – Вообще не так. Даже не в Сочи, а в Воронеже все началось. И потом я постоянно боялась тебя потерять, помнишь?

– Боялась и одновременно хотела, по ощущениям. Подсознательно пыталась избавиться.

– Дурацкие у тебя ощущения, а подсознание мое не такое умное, как ты думаешь. Я в ужасе была перманентном. Ревновала тебя ко всем: к Ясе, Лене, тетке из «Бурато», имя ее забыла сейчас от волнения… Наташа!! Вот, Наташа с сыном Давидиком. Ревновала и боялась, что ты куда-то денешься. А потом ты делся! Ты уехал, помнишь? Ты!

– И что? – ровно спросил он.

– Что – что?

– Что ты сделала?

Я задохнулась от возмущения. Как это что? Легла на Антонинину раскладушку, потому что ноги подкосились. Порыдала, встала, пошла. Да, жила свою жизнь, не умирала. Только снег без Бори был недостаточно белым, а смех недостаточно громким. И кортадо я ни разу без него не пила. Господи, помоги, я ж так складно Антонине тогда все излагала. Как же это было, сейчас-сейчас…

– Ничего не сделала, – сказал Боря устало и затушил сигарету. – И не сказала.

– Что не сказала? Про любовь? Опять ты об этом? Я не могу говорить такие слова, когда у меня их требуют! Немота наступает и все. Мне казалось, ты меня понял, но теперь вижу, нет. И опять же – что я могла сделать, когда ты уехал? А? Что?

– Не знаю, – он смотрел не на меня, а вниз, на Садовое. – Сказать: «Боря, возвращайся»?

Он был такой спокойный, бледный, и, как я теперь увидела, невыносимо печальный.

Боря, возвращайся. Так просто. Я и правда могла ему это сказать, написать, да хоть с Гошей передать или Антониной. Почему я этого не сделала? Почему не сделала вообще ничего?

– Прости, – я придвинулась к нему, прижалась, попыталась поделиться его же пиджаком. – Прости, мой хороший. Ты что-то дрожишь, пойдем в дом.

– Джо, я не могу, – сказал он. – Не могу, нет. Я бы и не приехал, если бы не Гойко. Знал, что мы тут с тобой увидимся и все опять покатится. Эмоции, долгая разлука, ностальгия, воспоминания разные. У тебя случится очередной всплеск, приступ нежности, как тогда… А потом… Вот ты меня в Новый год спросила, как я живу. А я не жил, я как раз только умирать перестал. И знаешь, наумирался, хватит.

Я не спорила. Могла бы, конечно – как могла когда-то попросить: «Боря, возвращайся», – но не стала. Аргументов не было: как я докажу, что у меня не приступ нежности, а нежность хроническая? Никак – тут мое слово против его. Сил тоже не было, растратились. Но главное, я промолчала из любви к нему. Из любви и уважения, вот так бывает, оказывается. Он хватанул со мной печали и больше не хочет. Его право.

Напоследок я еще рассказала Боре про Сергея Чудилина из комнаты 404. Про то, как он страшно меня любил-обожал, позвал жить вместе в Перово, подарил кольцо и пропал, и я так и не знаю, что случилось, а он знает и живет, довольный, в Смоленске, растит близнецов. Должен же Боря быть в курсе, что не только у него случались грустные любови. И что я имею историческое право на паранойю, а когда боялась его потерять, боялась честно – и избавиться не пыталась ни сознательно, ни под-.

На мой рассказ Боря отреагировал довольно вяло. «Сергей Чудилин, значит, – кивнул. – Ясно». Да я и сама говорила без ожидаемого вдохновения. Вспоминала Сережу и почти ничего не чувствовала – так, слабые отголоски былой обиды, а любви и вовсе никакой. Вот блин. Как там было у Токаревой: «И из-за этого обмылка (или огрызка?) испорчена жизнь…»

В прихожей я обняла Борю еще раз, он не сопротивлялся. Мы постояли так, обнявшись и покачиваясь, минут пять. Я что-то шептала ему, какие-то слова. Потом он поехал в клуб, а я нет. Мы вообще-то должны были, оказывается, вместе туда ехать, на Шварцмане. Так придумала Антонина, оставившая Борю дожидаться меня на кухне, но ее план не сработал.

– Ты не расстраивайся, – сказала я сестре, когда ночью мы обсуждали произошедшее. – И постарайся его понять.

– Да мне чего его понимать, мне тебя надо понимать, – вздохнула Антонина. – Я, как ты знаешь, всегда на стороне невесты.

– Ну, невесте пока довольно фигово, – призналась я. – Но она крепкая. И, как ни странно, сейчас на стороне жениха.

– Я не верю, что он тебя разлюбил, Жозефина Геннадьевна. Может, испугался, обиделся, но не разлюбил.

– Да, наверное, не совсем разлюбил, – согласилась я. – Просто ушел