Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

– Сестра Ж., ты такая спокойная, что мне плакать хочется. Отупевшая будто от боли. Скажи, ты отупевшая от боли? Тебе надо вколоть обезболивающее?

Я помолчала, провалившись в воспоминания. Какие у него все-таки глаза удивительные. Черные абсолютно. И как же хотелось хеппи-энда!

– Обезболивающее не надо, – сказала я Антонине. – Вот бы мне… обезборивающее. И свалить отсюда подальше. Моя очередь.

И вот теперь я сижу одна среди пирожных, переживаю кризис Ж… А, рано. Было же еще несколько событий, которые меня к этим кризисным пирожным привели.

2. Нехорошая квартира, 27 апреля

Обезборивающее мне никто не вколол, поэтому утром я просто поехала на работу. Причем на метро: Шварцмана вечером забрал Боря (я чуть не силой впихнула ему ключи). В вагон на «Курской» меня внесло толпой и тут же прижало к вертикальному поручню у противоположных дверей. Я кое-как высвободилась и попыталась за этот поручень ухватиться, чтобы не упасть хотя бы до «Площади Революции». Одновременно со мной в него вцепилась блондинка с ярко-лиловым маникюром в ромашку. Своей рукой она на мгновение накрыла мою, и я автоматически извинилась – возможно, за то, что у меня маникюр был самый обычный, классом пониже, да и то нуждающийся в обновлении.

– Ой, – воскликнула блондинка в ответ на мое «простите», – Козлюк!

И тут я ее тоже узнала. Передо мной, сверкая платиновыми локонами, стояла Гусева – моя бывшая белогорская подруга, которая давным-давно, еще не будучи блондинкой, выгнала меня со своей свадьбы и с тех пор ни разу не поздоровалась.

– Привет, Оксана, – неуверенно произнесла я: по установившейся давным-давно традиции, она и сейчас мне может не ответить.

– Приве-ет! – заголосила Гусева на весь вагон. – Я та-ак рада тебя видеть! Ты просто не представля-аешь!

Да уж, я не представляла. Откуда такой энтузиазм у человека, успешно игнорировавшего меня сколько – тринадцать лет?

– Я… тоже рада, – продолжала я гнуть дипломатическую линию. – Как дела?

– Ой, дорогая, а ты спешишь? Куда едешь?

– На работу.

Дорогая?

– Ой, жалко, – ойкнула Гусева еще раз. – А можешь хотя бы полча-асика мне уделить? Мне та-ак важно с тобой поговорить!

– Ну, я еду до «Строгино», это полчаса примерно и есть… – подсчитала я автоматически.

– Не-ет, это не то. Давай выйдем на «Парке Победы», там прямо у метро «Шоколадница», быстренько поговорим и поедешь дальше? Мне о-очень нужно! Просто здесь (она обернулась презрительно) лю-уди.

После треволнений вчерашнего вечера я была слишком слабой, чтобы сопротивляться гусевскому напору. Да и любопытство некоторое ощущала: что она хочет со мной обсудить через тринадцать лет молчания, да еще и так срочно?

До «Парка Победы» Гусева безостановочно рассказывала о том, как провела все эти годы. Мама ее здорова, папа до сих пор работает, брат им помогает, потому что сама Гусева мало зарабатывает. У брата уже трое детей, а у самой Гусевой только двое, две девочки. Они болеют по очереди и не ходят в сад, и гусевское начальство недовольно ее постоянными больничными, а муж недоволен, что дома беспорядок и у Гусевой не получаются голубцы.

Мы вышли на «Парке Победы», преодолели длиннющий эскалатор (за это время я многое узнала о голубцах) и сели в «Шоколаднице» за последний свободный столик, очень неудобный и на ходу. Народу было столько же, сколько в метро: похоже, на работу сегодня никто не торопился.

– Ну вот, – с облегчением произнесла Гусева, сев на деревянный стул и красиво положив ногу на ногу. – Я тут работаю недалеко в салоне красоты. Дай я на тебя посмотрю! Ты изменилась…

Ну да, вчера мне разбили сердце, а сегодня я, невыспавшаяся и вздрюченная, оделась не глядя, наугад сунув руку в оранжевый шкаф, собрала волосы в разъезжающийся хвост и, кажется, накрасила только один глаз. О маникюре и говорить нечего. Персонал салона красоты был бы в ужасе.

– А ты прекрасно выглядишь, – честно сказала я Гусевой. Я бы даже произнесла слово «шикарно», но не люблю его. Гусева блистала – ну, на свой лад: локоны, каблуки, что-то кожаное и в обтяг, и глаза накрашены точно оба.

– Спасибо!! – Гусева бурно обрадовалась комплименту. – Я губы вот немножко подколола, заметно?

– М-м, – я не знала, какой ответ правильный. – Тебе очень идет!

– Классно смотрится, да, естественно? – с облегчением засмеялась Гусева. – Ой, Козлюк. Прости меня, дуру.

Так, видимо, мы переходим к главной теме.

– Помнишь мою свадьбу? Ну, с Павликом. Ну конечно помнишь. В общем, я, да, виновата! Но на самом деле все устроила не я, а Инка, – тут же объявила Гусева себе амнистию. – Инка, такая черная, с носом, из колледжа моя подружка, в фиолетовом платье была.

Я помнила Инку: именно она объявила мне, что Гусева с мужем (видимо, Павликом) не хотят видеть меня на свадьбе, потому что я порчу им праздник и жизнь.

– Короче! Инка тебя приревновала к своему парню, он фотограф был на свадьбе, и ей показалось, что слишком долго тебя фотографировал и много трогал, когда всех выстраивал в ряд. Ну, она подошла к Павлику моему и спросила: ты не против, если эта (ты, значит) уйдет? А Павлик дебил, сказал, не против. И потом мы с ним вдвоем еще фотографировались, он отошел, а она ко мне: Окс, твоя свидетельница сказала, что платье у тебя безвкусное и ты выглядишь, как баба на самоваре. Ну я и… сама понимаешь, разозлилась.

– Надо же, – только и могла сказать я. – Какая страстная и коварная девушка. Все продумала!

– Конечно, страстная, у нее мама с Кавказа, – охотно подтвердила Гусева, почему-то понизив голос на слове «Кавказ». – Теперь ты понимаешь? Я два года ничего не знала. Думала, ты меня ненавидишь. А ты – что я.

– Два года? – переспросила я: в состоянии холодной войны мы пребывали несколько дольше.

– Угу, потом Павлик раскололся, ему этот фотограф рассказал все, когда Инку бросил. Я так переживала, так мучилась! Мы поругались даже.

Но что-то помешало Гусевой сразу же объяснить все мне. Или, например, попросить свою маму снова начать здороваться с моей. Я-то уже уехала в Москву и в Белогорске бывала редко, а мама расстраивалась…

– Короче, с Павликом мы потом развелись, сейчас у меня другой муж, дети от него уже, мы тоже в Москве… Я хотела зайти, когда в Белогорск приезжала, но как-то не совпадали мы с тобой. Это чудо, что сегодня встретились случайно! Тако-ой камень с души! Я та-ак счастлива!

Рассказав историю до конца, Гусева снова начала растягивать гласные.

Я сидела на неудобном стуле и пыталась понять, что