Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

недоразумению привязались чужаки, не имеющие никакого отношения к Книгам. Чтобы кровавые события не всплыли ни в Совете, ни в милиции, надо было избавиться от единственной улики, выдающей нашу причастность к бойне, – трупа Оглоблина.

Вставал вопрос, где и как хоронить Фёдора. Возгляковы намеревались – в собственном дворе, в шахте высохшего колодца. От этой идеи пришлось отказаться. Близкие отношения Оглоблина с Анной не были секретом. Мы хорошо понимали чувства старшей Возгляковой, и тем больнее прозвучали справедливые слова Марата Андреевича.

– Анюта, – сказал он, – вас наверняка видели вместе. Кто угодно, твои сослуживцы или знакомые Фёдора. Нельзя исключить такой вариант, что к вам заявятся с обыском. Если вы, не дай бог, попадёте под подозрение, милиция перероет тут всё…

– И что же вы предлагаете? – с надрывом спрашивала Анна. – В кислоте Федю растворить?! Расчленить и свиньям скормить?!

– Что ты говоришь! – Таня обняла подругу за плечи.

Маргарита Тихоновна в обсуждении участия не принимала, отмалчивалась в стороне. Срок, когда-то отпущенный ей врачами, уже давно начал свой отсчёт. Она осунулась, вся волевая сосредоточенность была направлена внутрь, на поражённые метастазами внутренности. Всякий раз, поборов болевой приступ, она вытирала скомканным платком со лба и висков лимонный пот, больше похожий на гной. Единожды встретившись с ней глазами, я содрогнулся от скользящего взора, полного жалости и изношенной бессильной любви, – Маргарита Тихоновна оглядывала поредевшую читальню и словно видела на всех нас страшные приметы своего гибельного недуга. Нас оставалось тринадцать…

– Я предлагаю Фёдора кремировать, – Кручина поднялся из-за стола, – у меня в литейном, – хмуро пояснил он. – Опустим тело в вагранку. Там температура полторы тысячи градусов, всё сгорит без следа… А что? Красивые похороны, по-моему, – сказал он и отвернулся. – Только спешить надо. Заканчивается вторая смена, если выплавится весь чугун, вагранку остановят. А завтра воскресенье, придётся ещё сутки ждать…

– И как ты себе это представляешь? – недоверчиво спросил Тимофей Степанович. – В цеху же люди.

– Производство скромное. Одна вагранка на капитальном ремонте, вторую четыре заливщика обслуживают и вагранщик. Я их отвлеку, – успокоил Игорь Валерьевич, – найдётся, о чём поговорить.

– А завальщик? – вспомнил я забытое со времён институтской практики слово.

– Да там такой дядя Яша, он уже давно поллитру раздавил и спит. А вот на третью смену к одиннадцати придут выбивщики. Эти будут трезвые. Лучше поторопиться.

– Погоди, – не унимался Тимофей Степанович. – Я не соображу: как незаметно доставить тело?..

– Через забор от нас – детский сад. У меня работяги шабашат, кресты кладбищенские льют на продажу. Я, знаете, не возражаю, им семьи кормить надо, а зарплаты мизерные, они же не воруют, по большому счёту, из отходов делают… Вот… Отливки за забор опускают на верёвке в этот самый детский сад, и после смены подбирают… А мы, стало быть, наоборот, занесём тело на территорию завода…

Вырин посмотрел на часы:

– Ребята, вообще-то без трёх минут девять…

– Куда ехать-то?! – нервничала Светлана. – Ночью?

– Точно! – с отчаянием вторила Вероника. – Опоздали!

– Девочки, Аннушка, Светлана, Вероника, родные мои, – Таня мучительно вздохнула, – ну, поймите наконец, погиб Фёдор, его не возвратишь! А хоронить надо!

– И ещё… – Игорь Валерьевич чуть помедлил. – Всех взять не получится. Максимум троих. Иначе группа будет слишком заметна. Сам я пойду на проходную.

Я почувствовал, что настал черёд поставить в обсуждении категоричную точку, и, опережая протесты сестёр, твёрдо сказал:

– Я согласен с Игорем Валерьевичем. Надо немедленно отправляться в путь. На похороны поеду я, Иевлев и Дежнёв. – Старшая Возглякова болезненно вздрогнула и опустила голову. – У остальных есть минута проститься с Фёдором Александровичем…

Оглоблина на одеяле занесли в машину. За руль сел Иевлев, рядом – Кручина, чтобы указывать дорогу. Я пристроился в изголовье трупа, рядом с хмурым Маратом Андреевичем.

Печальная дорога заняла минут сорок. «Раф» остановился неподалёку от детского сада. Уже совсем стемнело, и кусты, лезущие ветками сквозь клеточные дыры заборной сетки, выглядели лохматыми чёрными тенями, вставшими на дыбы. Дождавшись, когда на улице не будет ни единого прохожего, мы вылезли из машины.

Кручина шепнул:

– Крайняя площадка слева. Спрячетесь за деревянным павильоном, я вам свистну, – и зашагал по направлению к заводу.

Вдалеке послышались «Подмосковные вечера», исполняемые нестройными пьяными голосами. Одеяло тут же перекочевало обратно в машину. Наконец подгулявшая компания удалилась. Марат Андреевич и Николай Тарасович снова вытащили Оглоблина. Он закоченел до такого состояния, что тело можно было переносить в вертикальном положении, под руки, как манекен, – это несколько упрощало нашу задачу. Стоячая фигура издали походила на живого человека.

Мы проскользнули через калитку, быстро свернули по дорожке налево. Шаркающий гравий сменился бесшумным асфальтом. Ветер мёл из песочниц с обваленными бортами скрипучий песок; точно корабельные снасти, скрипели качели. Я шёл первым, а за мной – нагруженные мертвецом Дежнёв и Иевлев.

За павильоном мы ждали условленного сигнала. Наконец раздался короткий, трижды повторившийся свист. Иевлев осторожно перевалил Оглоблина через забор, а там Кручина подхватил тело на руки. Затем перебрались и мы.

Глухая длинная стена – Игорь Валерьевич сказал, что это столовая, – и заросли крапивы вперемежку с лопухами с обеих сторон укрывали нас. Мы крались вдоль забора за магазином, лабораториями, котельной, потом вышли на аллею, ведущую к административному корпусу. Там, у входа, высилась массивная конструкция в виде исполинского перекрестья серпа и молота, на изгибе серпа крепилась Доска почёта. Я почти сразу увидел эмалевый овал с лицом Игоря Валерьевича. На фото он был лет на десять моложе себя нынешнего, с чуть редеющей копной взлохмаченных волос.

Один за другим тянулись сборочный, механический, штамповочный цеха – высокие, похожие на самолётные ангары кирпичные постройки, крытые дюралем.

– Который год простаивают, – пояснил Игорь Валерьевич. – Только наша литейка полноценно и работает. Сколько народу уволили! Больше двух тысяч человек трудились, а теперь если пара сотен наберётся, и то хорошо. Всюду запустение… Видите кусты? Их раньше, как пуделей, стригли, а теперь позарастало. На клумбах, помню, Ленина из маргариток высаживали…

Чугунолитейный цех был самый удалённый. Первые несколько минут нашего пути над крышами виднелись две чёрных трубы. Из одной в небо сизыми петлями уползал дым.

– Нормально, – ободрил нас Игорь Валерьевич, – не опоздали.

Мы остановились возле приоткрытых металлических ворот. Ещё не видимое пространство дышало звенящим гулом, стелился жёлтый дымящийся свет, тянуло тёплым кисловатым духом горелой земли.

– Подождите… – сказал Кручина и скрылся в цеху.

«Серёжа, ну-ка сюда подойди!» – грозно прогудел его голос. «Привет высокому начальству! – донеслось из гулких недр. – Случилось чего?» – «Случилось!»

Мне показалось, невидимого Серёжу схватили за грудки.

«Я всё понимаю! – рокотал Кручина. – Маленькая зарплата! Инфляция! Я же, бля, либерал! Но кое с кем нельзя по-хорошему! Вы же, как свиньи, где спите, там и срёте! Я предупреждал, чтоб ты с этим пидарасом профкомовским не связывался! Предупреждал или нет?! Что киваешь? В курсе, что сюда сейчас заявится Гаркуша?!» – «И чё?» – «Через