Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

при условии, что получит двухнедельный отпуск в конце апреля. Устроив это все, он сердечно расстался с мистером Милом, который и впрямь горевал о его уходе, распил по прощальной кружке портера с товарищами в канцелярии, выслушал много пожеланий совладать с ботинками старого Фуффела, отпустил последнюю колкость в адрес мистера Ласки, спешившего по коридору с огромной книгой входящей корреспонденции в руках, и занял удобное кресло, которое освободил Фитцговард.

– Никому не говорите, – сказал Фитц, – но я скоро совсем уйду. Родитель не позволит мне оставаться здесь, кроме как личным секретарем.

– Молодец ваш родитель, – ответил Имс.

– Не знаю, не знаю. Разумеется, у него есть кое-какие связи. Мой кузен должен на следующих выборах пройти в парламент от Сент-Бенгея, и тогда мне найдется местечко получше.

– Еще бы! Будь мой кузен депутатом от Сент-Бенгея, я бы не задержался нигде восточнее Уайтхолла.

– Я не хочу сказать, что место плохое. Кабинет отличный, только утомительно таскаться каждый день в Сити. И неприятно, что тебя вызванивают колокольчиком, будто слугу. Не то чтобы я хотел омрачить вашу радость.

– Мне это место отлично подойдет, – сказал Имс. – Я не привередлив.

На том они и расстались. Имс получил уютный кабинет и опасность, что его попросят принести сэру Раффлу ботинки, а Фитцговард занял освободившийся стол в канцелярии до поры, когда его родственник пройдет в парламент от округа Сент-Бенгей.

Однако Имс, хотя пил портер, и поддразнивал Фитца, и уколол Ласки, уселся в новое кресло не без серьезных раздумий. Он знал, что в прежней его лондонской карьере гордиться нечем. Он водил компанию с людьми, которых не уважал, губил время в праздности и порою хуже, чем в праздности, позволил женщине, к которой никогда не питал искренних чувств, выманить у него глупые обещания, и обещания эти по-прежнему висели у него над головой. Сидя перед разложенными на столе записками сэра Раффла, Джон почти с ужасом думал про обитателей Бертон-Кресента. Его знакомству с Крэделлом скоро должно было исполниться три года, и Джон содрогался при мысли, что избрал себе в друзья столь жалкое существо. Он не мог извинить себя тем, чем извиняем его мы. Не мог сказать, что обстоятельства вынудили его завести друга раньше, чем он понял, какими качествами должен обладать друг. Три года они жили бок о бок, и только сейчас у Джона открылись глаза. Крэделл был на три года его старше. «Я не брошу его, – сказал себе Джон, – но он жалкая личность». Еще он думал о Лупексах, о мисс Спрус, о миссис Ропер и пытался вообразить, как вела бы себя Лили Дейл, оказавшись меж такими людьми. Нет, она бы никогда меж ними не оказалась. С тем же успехом он мог бы угостить ее джином в кабаке, что и пригласить в гостиную миссис Ропер. Если судьба уготовила ему счастье назвать Лили своей, он должен совершенно переменить образ жизни.

По правде сказать, он сбрасывал свое мальчишество, как змея – кожу, начинал ощущать себя взрослым и мало-помалу осознавал, что нужно всерьез задуматься о будущем образе жизни. Ни тени подобных мыслей не посещало его, когда он поселился в Лондоне. Мне представляется, что отцы и матери нынешнего поколения очень плохо понимают молодых людей, о которых так тревожатся. Они приписывают им столько невозможного и отказываются признавать в них столько хорошего. Они ждут от мальчишек рассудительности взрослых мужчин – рассудительности, которая приходит по размышлении, но не верят, что одна лишь сила мысли со временем наставит их на истинный путь. Молодые люди обычно много думают – гораздо больше, чем старые, – но плод их мысли еще не созрел. И так мало делается для развлечения юношей, когда те в девятнадцать-двадцать лет оказываются в Лондоне без родительского присмотра! Неужели хоть одна мать действительно ждет, что ее сын будет вечер за вечером просиживать в убогой комнатушке, пить дрянной чай и читать высоконравственные книги? Однако, по всему, матери именно этого и ждут – те самые матери, что говорят про безумие молодых! О матери, что год за годом отправляете сыновей в опасный мир и так заботливо снабжаете их добрыми советами, фланелевыми рубашками, молитвенником и зубным порошком, неужто не приходит вам в голову, что надо озаботиться их досугом, танцами, приемами, радостями женского общества? Если вы не доставите своим сыновьям развлечений, они, безусловно, сами их себе доставят – развлечения совершенно иного рода. Будь я матерью, отправляющей сына в мир, я в первую очередь думал бы о том, в какой дом, полный милых девушек, могу добыть ему приглашение, чтобы он флиртовал в хорошем обществе.

Бедный Джон Имс силою обстоятельств оказался вынужден флиртовать в очень дурном обществе и теперь полностью это осознал. До отъезда в Гестуикскую усадьбу оставалось всего два дня, и, позволив себе передышку перед тем, как написать стопку записок от имени сэра Раффла, он решил известить миссис Ропер, что по возвращении в Лондон больше у нее не появится. Он разобьет оковы, и, если за это придется заплатить, он заплатит, насколько сумеет. Джон мысленно признавал, что дурно вел себя с Амелией, обвиняя себя, быть может, сильнее, нежели на самом деле заслуживал, но по крайней мере ему было ясно, что с этим следует разобраться до того, как делать предложение Лили Дейл.

Как раз когда он пришел к этому решению, зазвонил колокольчик, всегда стоявший у сэра Раффла на столе, – Имса требовали к великому человеку.

– Хм, – сказал сэр Раффл, откидываясь в кресле и потягиваясь после утомительных трудов. – Хм, дайте-ка глянуть! Послезавтра вы уезжаете.

– Да, сэр Раффл.

– Хм, это некстати, очень некстати. Однако в таких случаях я никогда не думаю о себе. Никогда не думал и вряд ли когда-либо буду думать. Так вы едете к моему старому другу Де Гесту?

Имс всегда злился, когда сэр Раффл заговаривал о своей дружбе с графом, и потому не поддержал разговор.

– Я еду в Гестуик, – сказал он.

– О да, в Гестуикскую усадьбу? Не помню, бывал ли я там. Может, и бывал, да запамятовал.

– Я не слышал, чтобы лорд Де Гест о таком упоминал.

– Да, конечно! С чего бы его памяти быть лучше моей? Скажите ему, как я рад возобновить наше давнее приятельство. Я сам охотно заглянул бы к нему на денек-другой в скучное время года – скажем, в сентябре или октябре. Занятное совпадение, что мы оба принимаем в вас участие, не правда ли?

– Я непременно ему передам.

– Уж не забудьте. Он один из самых независимых наших аристократов, и я очень его уважаю. Дайте-ка вспомнить, я же звонил в колокольчик? Что