Библиотека пропавших физиков - Барбара Белломо

– Это от «Фиата». Можешь пользоваться сколько нужно. Мы почти им не пользуемся. – И внушительно добавил: – Тебе не стоит выходить одной. У людей все-таки есть глаза.

– Я не доставлю тебе неудобств, обещаю, – с облегчением ответила Ида. Она была уверена, что брат ей поможет.

Он с нежностью посмотрел на нее.

– Как представится время, ты все расскажешь?

– Конечно.

– Пойду позвоню маме. А то ее хватит удар. Она понятия не имеет…

– Она поймет. Она многое повидала, чему ей удивляться, – пожала плечами Ида.

– Я бы не был так уверен. Отнести чемодан в машину?

– Нет, спасибо, я справлюсь. Но сделай мне одно одолжение. Не звони Раффаэле и не говори ему, что я в Катании.

– Просить о таком – это слишком. Он женатый человек и имеет право знать.

– Не в этом случае.

– Ида, не забывай, ты тоже не идеальна. Ты тоже допускала ошибки. Поэтому ты должна простить его, а если не можешь простить, должна смириться. Я твой брат, но я еще и адвокат и отмечу, что ты нарушаешь закон. Ты оставила дом мужа.

Повисла холодная пауза.

Стало быть, я еще и виновата.

От одной этой мысли у Иды сжались кулаки. Но она ничего не сказала. Она понимала, что в этом споре проиграет. Поэтому, успокоившись немного, продолжила:

– Фабрицио, мне важно, чтобы ты прикрыл меня, как тогда, в детстве.

Она говорила уверенным тоном, но в душе чувствовала, как начинает злиться.

– Почему я должен это делать? – спросил Фабрицио.

– Потому что тебя просит об этом твоя сестра, – ответила Ида и быстро поцеловала брата в худую щеку. – Попрощайся от моего имени с Флорой и детьми, – добавила она и осторожно, чтобы баронесса Мазини ее не заметила, вышла из дома и направилась к машине.

Она открыла дверцу, с трудом засунула внутрь чемоданы, уселась за руль и завела мотор. Ее огорчало, что даже брат обвиняет ее в том, что она пытается быть независимой и свободной в то самое время, когда все вокруг мечтают сделать из нее ангела домашнего очага.

15

Катания, май 1954 года

Добравшись до района Оньина, она повернула в сторону дома, куда переехала мать после смерти отца и где жила сама Ида, когда бывала на Сицилии.

Поддав газу, она проехала по длинной и темной аллее, в конце которой проступал силуэт вулкана, подсвеченный жемчужно-белым светом луны. Пропетляв по бесконечным поворотам сельской грунтовой дороги, Ида оказалась перед большими серыми воротами, кое-где покрытыми ржавчиной. Она вышла из машины, не выключая фар, поскольку кругом была кромешная темнота, и вдохнула запах цветущего жасмина и бодрящий воздух полей.

Раздался долгий скрип.

Приближаясь к видавшему виды дому, Ида услышала, как залаяла собака, палевый длинношерстный кобель по кличке Аморе. Пес кинулся к ней. Как всегда, она погладила пса, усевшись на каменной ступеньке, ведущей ко входу в дом, и, не осознавая этого, принялась вновь крутить на пальце кольцо.

Позади раздался шум.

– Меня чуть удар не хватил. Ваша мать только что сказала о вашем приезде, – возмущенно выдал Альфио, мужчина, что присматривал за домом.

– Я с Аморе здоровалась. Где мама?

– Синьора на веранде, ждет вас. Она только недавно поужинала.

Ида посмотрела на позолоченные часики, было почти десять. Она улыбнулась, подумав о том, как поздно на Сицилии принято ужинать. Только сейчас она вспомнила, что у нее во рту с утра не было ни крошки.

– Сейчас поднимусь, – сказала она Альфио и бросила грустный взгляд на свои испачканные землей туфли. Туринская мода здесь будет совсем не к месту. Ида расправила плечи, выпрямилась и разгладила длинную бежевую юбку, суженную в талии и прямо спускающуюся вдоль тела до самых щиколоток.

Наконец она поднялась по лестнице и оказалась на веранде.

Мать сидела в кресле, одетая в черное; так она ходила с тех пор, как похоронили отца. Казалось, она спала, но, услышав шаги, приоткрыла глаза. Ее бледное, изборожденное морщинами лицо выдавало, сколько всего она пережила.

– А где же Фабрицио? Он не отвез тебя?

– Я приехала на его машине.

Мать поднесла руки к вискам.

– Что же ты натворила! И даже не предупредила, что приедешь из Турина! Одна! До самой Сицилии! Зачем? – мать прищурила глаза.

– Мне хотелось побыть с тобой, – улыбнулась Ида.

– Иди сюда, обними мать. И все же то, что ты разъезжаешь одна-одинешенька, меня тревожит.

– Мама, прошу тебя, у меня и так полно забот.

– Раффаэле снова за свое, да? – спросила мать, когда Ида подошла к ней.

– И муж, и баронесса Мазини, и кое-какие давние счеты с самой собой, – расплывчато ответила Ида.

– И где же ты видела баронессу?

– На ужине у Фабрицио и Флоры.

– При этой даме нельзя говорить ни слова. – Мара поднесла палец к губам. – Ты знаешь, она чуть не лопнула, когда отец сказал, что ты выходишь за Браски, такого талантливого врача, да из такой семьи. Уверена, она снова начнет интересоваться твоими делами. Держи язык за зубами.

– Мама, я знаю, какие здесь порядки, – улыбнулась Ида.

– Тогда почему ты сняла обручальное кольцо? Думала, я не замечу?

– Сама догадайся, – ответила Ида.

– У него другая? Скажи, у него другая? Ну что поделаешь с этим человеком! – И Мара, покачав головой, схватилась рукой за серебряный крестик, висевший у нее на шее.

Ида фыркнула, встала, подошла к столу, взяла тарелку с грушами и вернулась к матери.

– Что такое? Они тебя не покормили? Ты совсем исхудала! Как былинка!

– Я даже не видела, что приготовила Флора, – заметила Ида, и, понюхав грушу, откусила кусочек и принялась медленно жевать.

Повисла долгая тишина.

– О чем ты думаешь? – полюбопытствовала мать.

– О разном. О прошлом, настоящем, о моем будущем.

Ида выпрямилась. Ей хотелось рассказать хотя бы матери.

– Знаешь, по дороге сюда я была в Риме.

– И зачем же? – насупилась Мара.

– Хотелось зайти в Институт.

– Ида, не смейся надо мной, что за мысли такие!

– Вот именно что мысли. Сколько раз я хотела повернуть время вспять! Почему-то теперь я как никогда остро чувствую, что сделала неправильный выбор.

– Ты ошиблась только однажды. В юности. И вся твоя строптивость… – Мара поцеловала крестик. – Но теперь все так, как оно есть, и ничего не поделаешь.

Ида покраснела, руки ее задрожали. В памяти на мгновение всплыло лицо отца, черные усы и трубка, зажатая в зубах. Грозный взгляд, как бы напоминающий о том, как сильно она виновата. Виновата так, что даже спустя столько лет никто не смог этого позабыть.

Но Ида тут же