Библиотека пропавших физиков - Барбара Белломо

Когда она открыла глаза, купе все еще пустовало. Ида вытянула руки вперед, чтобы размяться; затем встала. Спина ныла. Прошло еще немного времени, прежде чем большая белая табличка с черными буквами возвестила о прибытии поезда на вокзал Термини.

Первая веха ее маршрута.

Колеса заскрежетали, и поезд замедлился, погрузившись в облако дыма. Через несколько минут он остановился, и двери открылись. Ида спрыгнула вниз, быстрым шагом прошла по платформе и сдала чемодан в пункт хранения багажа. Не теряя времени, она вызвала такси, и, пока машина неслась по Риму, верхушки пушистых пиний напомнили Иде о юности и о несчастной любви. Ида не была в столице уже много лет. Слишком много лет. Это было сознательное решение. Каждый раз, когда представлялся случай поехать в столицу, она находила причину, чтобы отказаться, или предлагала другое место. Рим был для нее волшебным, но в то же время пугающим местом.

Одним из призраков, которого предстояло победить.

Первым делом она отправилась на виа Фламиния, чтобы проверить, нет ли там каких-то ниточек, ведущих к Альберто.

Время оставило на фасаде здания заметные следы. Стены выглядели обветшавшими и выцветшими. С колотящимся сердцем Ида вошла в открытую дверь и поднялась по мраморной лестнице, окаймленной коваными перилами в стиле модерн. Добравшись до площадки, задержала дыхание и постучала в дверь старым медным молотком. Дверь открыли, но она ожидала увидеть совсем другое лицо. Ида с разочарованием обнаружила, что в доме живут незнакомцы, которым ничего не известно о прежних владельцах.

Тогда она направилась на виа Панисперна. У лестницы на виа Маньянаполи отпустила такси и пошла пешком. Ей предстояло долго идти по улице вверх, до самого Института.

Взгляд ее обратился к домам с ровными фасадами и высокой стене красного кирпича, увитой плющом.

Казалось, время остановилось.

Она дошла до места, где дорога расширялась; вокруг было тихо. Ида осмотрела серую калитку слева. Шагнув внутрь, пошла по тропинке, шаг за шагом невольно ускоряясь. Потом ей открылось внушительное двухэтажное здание. Распахнутые окна и снующие взад-вперед люди. Она и сама толком не знала, почему пришла сюда. Быть может, потому, что, когда нас постигает разочарование, нам хочется вспомнить о том, какими мы были когда-то, и прикоснуться к золотым облакам прошлого.

Ида открыла внушительную дверь темного дерева и поднялась на второй этаж.

Ее охватило чувство неловкости.

Теперь она никого тут не знала. Лишь табличка выдавала, что Амальди все еще здесь. Поэтому она спросила у молодого человека – по всей видимости, аспиранта, – где найти профессора, но в ответ услышала, что он уехал на конференцию в другой город.

Ида продолжила свой путь.

Перед ней, точно шестнадцать лет назад, возник круглый фонтан светлого камня, в котором стояла зеленоватая вода и плавали золотые рыбки.

От одного вида этого места ей стало теплее.

Этторе, где же ты?

Ида улыбнулась. В памяти ясно вырисовалось точеное лицо Майораны.

13

Рим, сентябрь 1928 года

Майорана стоял на верхней ступеньке мраморной лестницы клариссинского монастыря, облокотившись на колонну. Его серый пиджак был слегка помят. У ног – кожаный портфель. Поначалу Иде показалось, что он разглядывает дворик со статуей святой Бриджиды, но очень скоро она поняла, что ошибается. Этторе курил, а взгляд его распахнутых глаз был устремлен в пустоту. Затем он очнулся, засунул руку в карман пиджака и вытащил ручку. Зажав сигарету губами, принялся быстро выводить формулы прямо на пачке. Наконец его губы тронула легкая улыбка.

Что, если я его потревожу?

Она отогнала пришедшую в голову мысль. Уже несколько месяцев Ида наблюдала за этим юношей с красивым овалом лица и напомаженными волосами и успела понять, что ему не нравилось, когда его отвлекали.

Меж тем Этторе обернулся и помахал ей рукой, а затем поднял портфель.

Почему бы не попытаться?

Пока Этторе спускался по лестнице, Ида двинулась к нему навстречу.

– Синьор Майорана, мне кажется, с тех пор как я здесь работаю, я впервые вижу вас на улице.

Но уже на этой фразе Ида поняла, что перед этим человеком чувствует какую-то неловкость. Должно быть, виной тому была его замкнутость, резко контрастирующая с его пытливыми и живыми глазами.

– Вы мало меня знаете, синьорина Клементи. Я люблю природу. Я часто бываю во дворике, курю и размышляю. Самые лучшие минуты – те, в которые ты ничего не делал, не так ли? Я имею в виду, не делал ничего существенного, а просто размышлял, пытался понять, проводил расчеты. Вот посмотрите, что я сегодня набросал, пока вроде бы ничего не делал.

С этими словами он вытащил из кармана пачку «Македонии», плотно исписанную формулами.

Ида закусила губы.

– Можно посмотреть?

Она взяла пачку и неуверенно повертела в руке. Этторе подхватил ее и перевернул. Затем, заметно развеселившись, добавил:

– Если читать вверх ногами, то понять еще сложнее.

Ида покраснела как помидор, но только пожала плечами. Все еще не выпуская пачку из рук, Этторе спросил:

– Вы тоже идете на пьяцца Венеция?

– Да, как всегда.

– Тогда нам по пути.

Они пошли рядом, не говоря ни слова. Ида сжалась, смутившись, и стиснула сумочку в руке. Этторе забрал у нее сигареты и продолжил разглядывать свои формулы. Мотоцикл прогремел по булыжной мостовой, ревя глушителем. Он с усилием карабкался вверх по улице, с трудом выдерживая вес водителя и девушки, устроившейся позади него и свесившей ноги на левую сторону. При каждом содрогании мотоцикла она отчаянно верещала. Этторе недовольно покачал головой, вытащил сигарету, а пачку убрал в карман.

Ида давно уже ждала случая, чтобы поближе с ним познакомиться.

– Вам нравится в институте?

– Пожалуй. Уж точно больше, чем заниматься инженерным делом.

Он закурил и глубоко затянулся, из его пухлых губ медленно скользила тонкая дымка.

– Больше, чем быть инженером? – повторила она. – Отчего же?

– В последнее время лекции на факультете стали невыносимо скучны. Основное время уделялось практике, мы просто впустую тратили силы, зубря бесполезные понятия. Мне представляется, что наука должна идти по другому пути. Я бесконечно далек от эмпирики. Возможно, именно поэтому не умею сходиться с людьми. Говоря «с людьми», я подразумеваю всех без исключения.

– Должно быть, на это есть причина?

– Весь подлунный мир меня невыносимо раздражает или наводит скуку. А все люди существуют в подлунном мире. Пока не доказано обратное.

– Вы меня разыгрываете?

– Нисколько.

– Стало быть, вас можно назвать мизантропом.

– Все немного сложнее. Но пока остановимся на этом определении.

– И у вас нет друзей?

– Отчего же, есть. Мой бывший коллега по институту Альберто Гварнери. Он, несмотря на любовь к