Невидимый фронт - Юрий Иванович Усыченко

class="p1">Дрига ловил каждое слово девушки, но в то же время прислушивался к какому-то другому разговору, внутреннему, который, казалось Ростиславу, происходил между ним и Стефой. Что говорили они друг другу в этом разговоре, Дрига не знал, но понимал: что-то очень хорошее, дружелюбное, ласковое. И этот разговор не отвлекал Дригу от других мыслей, не мешал видеть красоту озаренного вечерним заходящим солнцем города – наоборот, делал Ростислава особенно восприимчивым, чутким, зорким, способным без конца впитывать в себя новые и новые радостные впечатления.

– Смотрите, смотрите, – тормошила своего спутника Стефа. – Вот там наш институт. Я говорю «наш», как будто уже учусь там, – засмеялась она сама над собой. – Но это ничего. Не такие крепости брать приходилось. – Глаза ее из лукавых, с лучистыми, вспыхивающими искорками, стали твердыми, упорными, холодными. Дрига понял: она не отступит от поставленной цели. – Вот туда, правее, – политехнический, за ним – университет. Видите?

– Вижу.

– Скоро кончится война, – задумчиво сказала Стефа, – снимут затемнение, и мы опять придем сюда – вечером. Вы увидите, как красив Кленов – он весь в огнях. В сорок первом году мы со школьными подругами часто бывали здесь. Ночью освещенный университет похож на корабль – большой, сильный, рассекающий волны. А политехнический институт – как целый поселок, столько сияет в его окнах огней. Я часто думала тогда: скорей бы мне стать совсем взрослой, студенткой, сидеть поздно вечером там, в лаборатории, когда вокруг тихо-тихо, и готовиться к важному открытию, такому, чтобы о нем узнали по всей стране. Не из честолюбия, нет, пусть моя фамилия даже осталась бы неизвестной, но чтобы о моем открытии знали все, чтобы каждому советскому человеку оно принесло пользу.

– Значит, вы хотели учиться в политехническом институте? Почему же теперь выбрали медицинский?

– А разве только в технике можно делать открытия? В медицине даже еще больший простор для исследователя. Что может быть благороднее борьбы за здоровье человека, за жизнь его, против болезней, которые приносят несчастье и горе.

– Да, я всей душой одобряю ваш выбор, – сказал Ростислав.

Они присели на старенькую, давно не крашенную скамейку, на спинке которой крупными буквами было вырезано имя «Богдан» и овальное, похожее на сливу, сердце, пронзенное длинной, покривившейся стрелой.

Капитан и его спутница сидели молча, наблюдая за большим розоватым облаком над горизонтом – облаком, похожим на огромную снежную бабу. Снежная баба плыла в голубовато-синем небесном просторе медленно, не торопясь, с чувством собственного достоинства. Незаметно ее очертания стали меняться, расплываться и через минуту на месте бабы оказался ребрастый, худой крокодил, с хищно вытянутым носом.

Над городом пронесся протяжный звук гудка ближней фабрики, ему ответил другой, третий, четвертый – кончилась дневная смена. Гудки – одни чуть с хрипотцой, старые, натруженные, другие – молодые, задорно резкие, рассказывали о честном трудовом дне, о заслуженном отдыхе рабочего человека, о том, как хорошо, вернувшись домой, смыть холодной струей из-под крана усталость и думать о том, что еще один день не ушел зря, можно с гордостью вспоминать о том, что сделано сегодня.

Слушая голоса гудков, чувствуя близость Стефы, Дрига ощутил глубокий прилив бодрости, сил, энергии. Он думал о том, сколь велика честь быть часовым и защитником этого мирного труда, грудью встречать опасности, грозящие людям, даже и не предполагающим об этом, защищать возможность для Стефы и подобных ей делать открытия, которые станут известны всей стране, для рабочего – трудиться за своим станком, для поэта – слагать стихи, для только что родившегося младенца – прожить солнечную, наполненную радостью труда и побед жизнь.

Неслышный, внутренний разговор, который велся все время между Ростиславом и Стефой, чувствовал не только он, но и она. Мысли ее отдаленно, неясно и в то же время точно совпадали с думами Ростислава, откликались на них. Сейчас она, глубоко вздохнув, сказала:

– Мы с вами молоды, а нам уже многое пришлось пережить, и все-таки я рада, что родилась в такое время. Люди будущих поколений будут с восхищением читать о наших современниках и в глубине души, может быть, завидовать нам. Ведь наша эпоха – это эпоха самых грандиозных и самых героических дел.

– У каждого поколения свои героические дела, – возразил Дрига. – Люди станут покорять природу, отправляться на другие планеты.

– Это верно. А все же на нашу долю выпала большая честь – начать строить коммунизм.

– Я читал о тех, – Дрига говорил, отвечая своим и в то же время понятным Стефе мыслям, – которые посвятили себя борьбе за счастье будущих поколений, а сами отказывались от всех радостей, становились какими-то монахами, аскетами, что ли. По-моему, это неправильно. Можно всего себя отдать великой цели и в то же время любить красоту, а прежде всего чувствовать радость оттого, что избрал верный путь в жизни, пусть этот путь и будет суровым.

Стефа понимала внутренний, глубокий смысл его слов – неслышный разговор продолжался.

– Я согласна с вами, – ответила девушка. – Только в кино партизанская жизнь состоит из лихих набегов и увлекательных приключений. В действительности, кроме этого, бывало и многое другое: холод, голод, усталость, когда готова упасть лицом в болото и так заснуть. А все же никто из нас не ныл, не жаловался, не представлял себя какой-то жертвой. Мы были простыми, веселыми парнями и девушками – дружили, в подходящую минуту любили петь песни, плясать, случались у нас и партизанские свадьбы. А когда нужно – каждый готов был идти на смерть. Мы гордились тем, что сражаемся за Родину, и никто не променял бы свою сырую землянку или ночлег на снегу, под елью, на самые пышные хоромы, если бы для этого пришлось отступить перед натиском врага… Однако мы с вами заболтались, – прервала Стефа. – Пора домой. Скоро вернется Михаил, и я должна успеть разогреть ему обед.

Они взялись за руки и побежали вниз с крутого склона. Листва шуршала под ногами уже не с тихой печалью, а бодро, как шуршит о гальку морской прибой.

Стефа подобрала два кленовых листка, полыхающих всеми оттенками красного цвета – от розового до рубинового. Один лист она прикрепила себе к берету, второй – к пиджаку своего спутника. Необычные украшения очень понравились обоим. Ростислав и Стефа громко рассмеялись, сами не отдавая себе отчета в причине смеха.

Эта небольшая прогулка еще больше сблизила Стефу и Ростислава. Дружба их крепла.

Все свободные вечера они проводили вместе. У Дриги было теперь свое, «узаконенное», как сказал Михаил, место за столом – прямо напротив двери. По левую руку от него сидел Михаил, по правую – Стефа. Ростислав