Московский вальс - Мария Метлицкая

Левка даже не понял:

– А что же еще?

Она ждала от него другого. Самого обычного, что говорят в таких случаях, но самого главного.

«Я люблю тебя».

«Мы будем вместе».

«Я хочу прожить с тобой жизнь».

«Я хочу, чтобы ты родила мне ребенка. Сына хочу, а ты?»

Но разве об этом скажешь, разве произнесешь вслух? Оказывается, главное – что им хорошо, и все!

Алене захотелось плакать, и она отвернулась.

Он что-то почувствовал, отстранился:

– Что с тобой? Что-то не так?

Нельзя спрашивать мужчину, любит ли он. Нельзя просить его говорить о любви. Нельзя, нельзя, нельзя! Они по-другому устроены, они другие. Алена читала про это, и Марина так говорила. Не ныть, не скулить, не унижаться. Не требовать, не просить, и точно не жалобить… Их это только раздражает. Но женщина все равно ждет этих слов, потому что любит. Потому что это ее первый мужчина. Потому что она хочет прожить с ним жизнь, родить от него детей, и ей все равно, дочь или сына, она готова на все…

Алена понимала: ради него она готова на все.

Левка спал, а она, не отрываясь, разглядывала его.

Ничего особенного, но ей все нравилось. И гладкий лоб, и прямой крупный нос, и тяжелые веки. И рот, ее любимый рот – твердые упрямые губы, жесткий квадратный подбородок с прорезью посередине. Русая мягкая челка, вечно падающая на глаза.

Ее первый мужчина. Ее любимый. Ее единственный. Навсегда, на всю жизнь. По-другому не будет.

Да нет, она не ныла и не портила ему настроение. Она старалась быть умной. Изо всех сил старалась не плакать и не задавать глупых вопросов. И, самое главное, не спрашивать «ты меня любишь?» или «мы поженимся?».

Пыталась не раздражать его. Левка был взрывной, резкий, чуть что не по нему – все, ссора.

– Не нравится – не держу, – бросал он и умолкал: попробуй, разговори!

У него было сложное детство, считала Алена, и оттого тяжелый, непримиримый характер.

Левка был не из болтунов, но все же однажды рассказал. Отец сильно пил, терзал мать, влетало и сыновьям. Трезвый – нормальный мужик, рукастый, смекалистый. А пьяный – зверье. Так и сказал: зверье.

Рассказал, как боялись отца. Как ждали, затаив дыхание: вот-вот откроется дверь, раздастся глухой мат, шум воды и звон – напившись, отец швырял стаканом о раковину. Вот-вот потянет папиросами, а после – снова шум воды, и снова звон… И, наконец, отец войдет в комнату, зажжет свет. Мальчишки съежатся, спрячутся под одеяло, накроются с головами: так, что станет трудно дышать. А он сорвет с них одеяло. «Подъем! – заорет. – Подъем!» От этого крика зайдутся маленькие сердца, заплачут мальчишки, и выскочит мать из своей комнаты, запричитает: «Сашенька, хватит! Сашенька, перестань! Сашенька, пожалей!» А Сашеньку, зверье Сашеньку, это только распаляет сильнее…

– Он бил вас? – тихо спросила Алена.

Левка затушил сигарету и резко бросил:

– Все, хватит. Чего меня понесло! Для тебя, избалованной девочки, иностранки, – скривил он рот, – из вашей спокойной и сладенькой заграницы, это же дичь. Правильно?

Он презрительно хмыкнул.

– Интеллигентные папа с мамой, хорошая квартира с красивой мебелью, холодильник, набитый жратвой. А тут мы со своими…

Отвернувшись, она тихо плакала.

Левка чертыхнулся.

– Прости, Аленушка. Зря я вообще про это. Только не вздумай меня жалеть, поняла? Меня это только закалило. Папаше я врезал в четырнадцать. Так врезал, что он упал.

– Помогло? – спросила Алена.

Левка пожал плечом:

– А черт его знает! Проверить мы не успели. Через два дня он утонул. В Москве-реке утонул, напился и… Все, слава богу. Мать плакала, а мы с братом веселились. Все, кончились наши мучения и страхи, мы свободны!

Алена зажмурилась и передернула плечами.

– Похоронили папашу и зажили счастливо, – продолжал Левка. – Правда, мать тосковала, будто забыла, как он нас мучил. Черную ленту на голове носила – год не снимала! Плакала, причитала… Пока я кулаком по столу не стукнул и не прикрикнул: все, мол, баста. Она и замолчала. А после восьмого класса я в училище пошел, на автомеханика… Потом в армию.

Алена слышала рассказы про советскую армию и знала слово «дедовщина» – когда сильные издеваются над слабыми. Но вряд ли над ним издевались, разве он позволил бы?

После армии Левка поступил в институт – мать настояла. Но с третьего курса вылетел, не доучился. Пошел по первой специальности, автомехаником.

– Зарабатывал хорошо, да плюс дела-делишки, – засмеялся он. – Матери говорю: давай купим нормальную квартиру, вступим в кооператив, хватит жить как нищие. А она – ни в какую, представляешь? Типа, как это – купим? А эту куда? Как это – отдадим государству? Прямо так и отдадим? А ты знаешь, сколько мы ее ждали? Как мечтали о ней, как зарабатывали? Хочешь – себе покупай, а я отсюда никуда не уеду! Вот такая, представь, дура. Буду жить в говне, но свое не отдам…

Левка покачал головой:

– В общем, я строю кооператив, Аленушка. Однокомнатную квартиру у метро «Калужская». Хочешь, поедем посмотрим?

Еще бы! Она и не хочет! Через пару дней поехали. Дом только строился, вокруг площадки стояли подъемные краны.

– Через год, – сказал Левка. – Через год обещают ключи.

Она улыбнулась:

– Год пролетит – не заметишь.

В ответ он кивнул:

– Ну да… Не замечу.

Он не сказал ей, что в новой квартире они будут жить вместе.

Она обиделась, но виду не подала: глупо.

Пару раз Левка водил ее в ресторан. Гремела музыка, в воздухе висел плотный сигаретный дым, и на пятачке у ансамбля толкалась пьяная нарядная публика.

Алене хотелось на воздух. Левка видел, что буйное веселье, громкая музыка и пьяные выкрики ее раздражают. Громко вздохнув, он рассчитался и коротко бросил:

– Пошли.

Она продышалась, улыбнулась и взяла его за руку.

Он по-прежнему молчал.

– Пойдем на Ленинские горы? – спросила Алена, заглядывая ему в глаза.

Левка мотнул головой и остановился. Поднял руку, чтобы поймать такси.

Подъехала машина. Левка открыл дверь:

– Садись.

– А ты? – дрожащим голосом спросила Алена. – Ты не поедешь?

Левка протянул таксисту деньги и назвал адрес общаги.

– Дела, – бросил он и закрыл дверь.

Машина отъехала, и Алена горько заплакала.

С Маринкой они тогда отдалились. Та ничего не спрашивала, но, кажется, все понимала.

– Где шаталась? – сухо спросила Марина.

– У Луцки была, – покраснев, соврала Алена.

Марина кивнула:

– Ага. А чего ревела? Луцка обидела?

– Никто меня не обидел, – укладываясь в кровать, ответила Алена. – И с чего ты взяла, что я ревела?

– А ты на себя