Московский вальс - Мария Метлицкая

что с ним ничего не выйдет. Ничего хорошего не получится – ни крепких отношений, ни уж тем более семьи и верного брака. Левка не готов, у него и в мыслях этого нет, и его, наверное, можно понять: им еще рано жениться и становиться родителями. Но через два года она уедет, окончит институт и уедет домой, – и все тут же кончится. Для него тем же днем. А Алена еще долго будет страдать.

Но если бы он действительно любил ее и не мыслил без нее жизни? Если бы он любил ее так, как любит его она?

Ну да, все девицы хотят замуж. А все парни мечтают о свободе.

Да если бы даже… Ну, представить, нафантазировать, придумать, – что бы из этого вышло, что получилось бы?

Например, у него скоро будет отдельная однокомнатная квартира. Он купил машину – пусть старую, потертую…

– Но это только начало, – видя ее разочарованный взгляд, рассмеялся Левка.

Не обиделся, не разозлился, а рассмеялся. Потому что был уверен, что именно так и будет.

– И «Мерседес» будет, и «Кадиллак». Что, не веришь? – усмехнулся он.

Алена пожала плечом:

– Разве это главное…

В ответ только напряглись скулы и сжались в полоску губы.

– Тебе не понять, – наконец зло бросил Левка. – Ты же у нас иностранка!

С презрением бросил, с пренебрежением.

Ему хотелось быть обеспеченным. Левка как мальчишка мечтал о богатстве, о квартире с высокими потолками и огромными окнами…

– Думаешь, жалкая однушка – это предел мечтаний? Вид из окна, понимаешь!.. Не помойка, не раздолбанные качельки, где по ночам пацанва пьет портвейн. Вид из окна! На зеленый парк или реку, по которой медленно плывут прогулочные пароходики…

Деньги для него – главное? Или он просто хотел вылезти из «того дерьма, где прожил детство и юность»?

– И соседи, понимаешь, со-се-ди! Не пьянь дядя Вася, лупящий сковородкой тетю Дашу, от криков которой мы просыпаемся. Не многодетные Васильковы – ободранные, оборванные, с зелеными соплями и обязательно вшивые, вечно голодные и клянчащие хлебушко, – которые потом еще и не уходят, ждут, пока им положишь «что-то на хлебушко».

Левка мечтал о модных вещах, хорошей обуви, красивой машине. О дорогих ресторанах, а не о тех, которые мог себе позволить. Он уважительно говорил о богатых – и с пренебрежением о бедных.

У них были совершенно разные ценности, и это Алену коробило, расстраивало и пугало.

Ее многое коробило, на то они и разные люди… Но она любила его. А он?

– Я привык к тебе, Аленка, – смеялся Левка. – Привык больше, чем нужно. А это плохо.

– Почему? – удивлялась она.

Он внимательно, с нежностью, смотрел на нее и, вздыхая, говорил:

– Потому что ты дурочка, Аленький. Маленькая глупая девочка. Хоть и пытаешься выглядеть умной и взрослой… Ты что, хочешь остаться в Москве?

Алена неуверенно кивнула:

– А почему бы и нет? Я люблю Москву, мне здесь нравится… – Она растерялась и замолчала: кажется, аргументы кончились.

Ну не вопить же сейчас о своей безумной любви, ради которой она готова на все! Ради него, Левки Царева – человека не очень хорошей, если честно, репутации, – она готова на все… Это было бы правдивей. Но он ненавидел признаки истеричной натуры, его коробили женские слезы и сопли. С ним было сложно. У него часто менялось настроение, никогда нельзя было знать, на что среагирует. За секунду он мог взбеситься и заорать, и тут же попросить прощения. На ровном – уж Алене казалось, что совершенно точно на ровном, – месте он мог сузить губы и надолго замолчать: на час, на три, на день, на неделю.

Мог просто сухо сказать:

– Не трогай меня. И вообще, оставь меня в покое.

Вот это, кстати, было самым обидным. Будто она бегала за ним, караулила, устраивала засады!

Алена научилась принимать его странные отъезды. Свыклась с отсутствием объяснений. Она ему не жена, все так. Но… в глубине души вполне допускала, что даже если бы она была его женой (она или другая женщина), вряд ли он делился бы с ней чем-то, открывал свои тайны.

– Любимая поговорка: меньше знаешь – крепче спишь, – шутил Левка.

Кстати, с этим она была согласна! Алена и не требовала подробностей, зачем ей подробности? Мучило другое: раз он что-то скрывает, внезапно и неожиданно куда-то срывается, – значит, занимается чем-то запрещенным, криминальным… Тем, что карается.

* * *

– Ты удивишься, – вдруг сообщил ей Левка, – я восстановился в институте!

Сообщил небрежно, со смешком, будто над самим собой насмехаясь.

Алена обомлела, обрадовалась. Охала и ахала, прыгала вокруг, танцевала, смеялась. Светилась от счастья.

Он смотрел на нее с удивлением и легким пренебрежением, а потом сказал:

– Не понимаю, чего ты так радуешься? Это вообще для дела. И не придумывай себе всякие сказочки и глупости, все останется как было. И в институт ходить за ручку мы не будем, ты меня поняла?

Ну и пусть не за ручку. Зато теперь она могла видеть его каждый день! Пусть через день, ее это тоже устраивало. Видеть, говорить – вот что было главным! Он – снова студент, а это значит, забудет про свои дела-делишки, получит профессию и будет жить как все люди!

В голове мелькало: «А в этом есть и моя заслуга! Сколько я ему говорила, что нужно восстановиться, вернуться – ради будущего, ради нормальной жизни!»

Душа ликовала, Алена была счастлива.

Но… ничего не изменилось. Почти ничего. Нет, он иногда забегал, заскакивал в институт. Пил кофе в буфете, иногда играл в настольный теннис в рекреации, болтал со старшекурсниками, с преподавателями, и… Исчезал. Ни на каких лекциях и коллоквиумах замечен не был. Да и на экзаменах тоже. Но в его зачетке стояли вполне осязаемые четверки и тройки. Хвостов у студента Льва (в отличие от других, даже более прилежных) не было.

Однажды, сильно на что-то обидевшись, Алена резко высказалась.

Левка угрюмо посмотрел на нее.

– Со мной так не надо, – тихо, но твердо сказал он. – Никогда, поняла?

Алена испуганно кивнула.

Она и вправду поняла. С ним так нельзя. С другими можно, но не с ним. В их семье папа был бесспорным авторитетом. Ссоры случались, в какой семье не бывает ссор? Мама не кричала, но сухо и чеканно, ледяным тоном выставляла отцу претензии. Отец на это – так же тихо, чтобы не слышали дети, – оправдывался. Извиняться он не любил. Вскоре наступал мир, но несколько дней мама держала лицо и отвечала односложно. После серьезных ссор отец приходил домой с букетом цветов,