Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

«Деревянному кораблю» (Янн, Река без берегов I, с. 465–479), скорее всего, представляет собой образ творца, художника, который даже через много лет после смерти способен ожить — в своем произведении — и продолжать оказывать влияние на других людей.

Еще при жизни Кебад Кения пытается соединить в себе природу лошади и человека — соединить так, чтобы они срослись нераздельно, смешавшись кровью (там же, с. 119):

И Кебад Кения продолжал нестись в скачке между внешней и внутренней шкмои, в кровь обдирая себе шенкеля и внутреннюю часть бедер. И спина лошади тоже была израненной, окровавленной — как и его тело. Если бы ночь не закончилась, если бы солнце — хоть один день — не восходило на небе, Кебад Кения врос бы в спину лошади. Сердце животного и человеческое сердце, обменявшись соками, слились бы в ужасном братстве, образовав новое гибридное существо: гиппокентавра. Кебад Кения желал этого, чтобы стать невинным…

Зачем нужно такое слияние, как оно может привести к невинности? Ответ содержится, быть может, в одной фразе Леонардо да Винчи, которую Янн на протяжении жизни неоднократно перефразирует или повторяет в разных своих работах: «Дух, не имеющий связи с чувствами, может продуцировать только разрушительные истины» (Янн, «Мое становление и мои сочинения», 1948–1949, в: Янн, Река без берегов I, с. 353; у Леонардо да Винчи, в «Анатомических тетрадях»: «Умствования, не прошедшие через чувственное, напрасны и никакой правды, кроме вредоносной, не породят»).

[См. илл. 9 и 10, работы итальянского художника Марино Марини (1901–1980): ночной всадник, который мог бы быть Кебадом Кенией, и лошадь со всадником, которые, похоже, уже «смешались кровью»…

«Едва ли имя какого-либо представителя современного искусства так тесно связано с темой „Лошадь и всадник“, как имя Марино Марини… В констелляции „лошадь и человек“ этот художник находит выражение для мифа и реальности, красоты и порока, мужества и человеческой несостоятельности. После опыта военного времени она становится лейтмотивом его трагического мировоззрения: неспокойные, встающие на дыбы животные с их падающими всадниками — дая Марино это символ экзистенциальных проблем человечества» (Янна Отгманс, «Марино Марини — „Конь и всадник“», в: Marino Marini. Pferd und Reiter.]

Воскреснув по прошествии двухсот лет, Кебад Кения обретает воз можность превращаться в коня или кентавра (там же, с. 128):

Вокруг башни летали галки. Но их-то полет был медленным — в сравнении с его, Кебада Кении, бегством. Каменные головы наблюдали за ним. Одна на него походила: это и был он сам, только каменный и уже обветрившийся от старости. Едва он ухватился за нее, за эту самость, как его снова повлекло прочь. Он летел, отвернувшись от солнца, по направлению к ночи. Он узнал себя — тяжелоскачущего, четырехногого, с копытами — посреди песчаной степи. Но тотчас у него выросли крылья — и он, заржав, взмыл в небо. Серые ноздри жадно втягивали ночной воздух. Какая-то сила погнала его назад, за тысячу миль, будто для него может существовать родина.

Интересно сравнить этот фрагмент с тем, что Янн пишет о современном писателе — уже не в романе, а в статье 1930 года «Поэт и религиозная ситуация современности» (Jahnn, Werke und Tagebücher VII, S. 19):

Итак, он должен взнуздать не только Пегаса, но и собственное сердце, чтобы защитить то, чему грозит опасность. Конечно, в глазах тех, кому хватает юмора, чтобы всё отрицать, он — смехотворная фигура, Дон Кихот, непрактичный идеалист, который, следуя некоему политическому или мировоззренческому убеждению, скачет на гиппокампе (тоже бастарде или сказочном существе) и, потакая своей сокровенной мысли, вступает в поединок с — ветряными мельницами. Воображая, будто нет ничего более справедливого и легче осуществимого, чем нравственное требование, поборником коего он является.

Про то, кем, собственно, был Кебад Кения и чем он занимался, рассказывается очень расплывчато (Янн, Река без берегов I, с. 120):

…Ибо он был могущественным — могущественнее их всех [=соседей], вместе взятых. Он имел большой дом и много слуг. Но слуг держал на отдалении от себя, как свиней держат в хлеву.

Эта странная связь между слугами и свинарником заставляет опять-таки вспомнить «Земского врача» Франца Кафки (Кафка, Малая проза, с. 9; курсив мой. — Т. £.):

…Я еще раз промерил шагами двор, я не видел никакого выхода; рассеянный, измученный, я пнул ногой ветхую дверь уже много лет пустовавшего свинарника. Она открылась и захлопала, раскачиваясь на петлях из стороны в сторону; из хлева пахнуло теплом и словно бы лошадиным запахом. <…> Какой-то человек, скорчившийся в низком чулане, поворачивает ко мне свое открытое голубоглазое лицо.

— Запрягать? — спрашивает он, выбираясь оттуда на четвереньках. Я не знаю, что мне сказать, и только наклоняюсь посмотреть, что там еще есть в этом сарае. Служанка стоит рядом со мной.

— И не знаешь, сколько всякого добра в собственном доме, — говорит она, и мы оба смеемся.

— Эй, Брат, эй, Сестра! — кричит конюх, и две лошади, два могучих кругобоких зверя выдвигаются друг за другом из темноты, приседая на ноги и по-верблюжьи наклоняя красивые головы — но только для того, чтобы вписать свои туловища в просвет двери, который они заполняют целиком. И вот они уже стоят, выпрямившись, на своих длинных ногах, и от их тел валит густой пар.

Прекрасные кони являются у Кафки неожиданно, из свинарника, который, конечно, может символизировать только грязь и убожество.

В «Эпилоге» есть что-то похожее на этот эпизод, но, к сожалению, речь идет только о наброске текста, фрагменте (Янн, Река без берегов IV, с. 407–408):

Разговор Тутайна с рыцарем, в маленьком доме последнего (две лошади)… <…> Пока Тутайн — в боковой комнатке — не привлекает хозяина к ответу и не говорит, что знал одного человека, перед которым тот, за 10 крон, спустил штаны. <…> Молитва рыцаря, чтобы Господь сделал его другим. <…>

Здесь тоже упоминаются две лошади. О свиньях, правда, речь не идет, но Тутайн обвиняет «рыцаря» в некоем свинском поступке. После чего оказывается, что последний все же способен захотеть стать другим…

Как бы то ни было, кони Кафки — мотив, заимствованный из новеллы Генриха Клейста «Михаэль Кольхаас» (см. об этом статью Детлефа Кремера «Род кентавров. „Перрудья“ Ханса Хенни Янна и „метаморфоза к реальному“», в: Archaische Moderne, S. 211).

Герою этой новеллы нанесли обиду, заперев двух его красивых коней, которых он на время ославил в чужом замке, в свиной хлев. И его слуга, который при этом присутствовал, рассказал потом хозяину (Клейст, Обручение на Сан-Доминго, с. 143; перевод Н. Ман): «Кони наши, словно гуси, вытягивали