Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Сам же этот Михаэль Кольхаас был — как Альфред Тутайн, как потом Эгиль Бон и, может быть, как Кебад Кения — лошадиным барышником, постоянно ездившим туда и сюда через граничу (двух княжеств); а позже стал разбойником. Новелла Клейста начинается так (там же, с. 131):

На берегах Хавеля жил в середине шестнадцатого столетия лошадиный барышник по имени Михаэль Кольхаас, сын школьного учителя, один из самых справедливых, но и самых страшных людей того времени. Необыкновенный этот человек до тридцатого года своей жизни по праву слыл образцом достойного гражданина. <…> Среди соседей не было ни одного, кто бы не испытал на себе его благодетельной справедливости. Короче, люди благословляли бы его память, если б он не перегнул палку в одной из своих добродетелей, ибо чувство справедливости сделало из него разбойника и убийцу.

Я не хочу сказать, что Клейст видел в Михаэле Кольхаасе олицетворение поэтического творчества, я этого не знаю, — но Ханс Хенни Янн, похоже, наделил Кебада Кению (и некоторых других персонажей) характерными приметами Михаэля Кольхааса.

В «Эпилоге» два подростка, Асгер и Йоханнес, загорают на пляже (впервые полностью раздевшись друг перед другом), и между ними происходит такой диалог (Янн, Река без берегов IV, с. 307–308):

Не признаваясь, что им нравятся красиво-округлые формы, они умастили друг другу и эту часть тела [=ягодицы], которой столь долго пренебрегали. Йоханнес попутно употребил одно из самых грубых своих словечек; однако Асгер этому воспротивился… <…> Он приподнялся на локте и серьезно сказал:

— Мы не должны выражаться по-свински, Йоханнес. Конечно, тут трудно подобрать подходящее слово. А иностранное — хотя мне и такое не приходит на ум — положение не улучшит. Я предлагаю, чтобы мы, в таких ситуациях, — говорили о наших крупах. — Слово, во всяком случае, неплохое.

— Но мы ведь не лошади, Асгер.

— Лошади или нелошади. А говорить о себе мы должны так же красиво, как про любую лошадь.

— Тебе виднее, ты ведь сын перекупщика лошадей (Roßtäuscher), — сказал Йоханнес.

Странно Йоханнес назвал профессию отца Асгера. На всем протяжении романа об этом человеке, Этиле Боне, говорится просто как о «торговце лошадьми», или «барышнике» (Pferdehändler). [См. илл. 11: венгерский барышник, сфотографированный в Париже около 1900 года.] Слово же, употребленное Йоханнесом (Roßtäuschler, «перекупщик» или, совсем буквально, «подменщик лошадей»), — во-первых, устаревшее; и, во-вторых, оно имеет негативный оттенок (напоминая о характерных для торговцев лошадьми мошенничествах). [См. илл. 12: картинка из немецкой книги «О тайном искусстве перекупщиков лошадей» (1822), на которой показано, как перекупщик подкрашивает лошадь, чтобы придать ей товарный вид.]

Слово Roßtäuschler («перекупщик лошадей») употреблено, например, в немецком переводе «Трагической истории доктора Фауста» Кристофера Марло. Там Фауст, с помощью Мефистофеля, обманывает перекупщика лошадей (в русских переводах «барышника»), продавая ему лошадь, которая потом превращается в охапку сена (Легенда о докторе Фаусте, с. 323–327 [Сцена XI]; перевод Н. Н. Амосовой). То есть Фауст сам выступает в этом случае как «перекупщик лошадей», и не исключено, что в лошадь превращается Мефистофель, о котором в народной книге о Фаусте говорится (в связи с другой его проделкой): «На самом же деле это был его дух Мефистофель, который <…> по временам превращался в крылатого коня, такого, как Пегас у поэтов, если Фауст собирался куда-нибудь быстрехонько перенестись» (там же, с. 147; перевод Р. В. Френкель; курсив мой. — Т. Б.).

В трилогии Янна профессию барышника (Pferdehändler) имеет Тутайн, который перед отъездом с Хорном на остров Фастахольм как раз и оставляет, то есть дарит, свое заведение («Торговля лошадьми») отцу Асгера — Эгилю Бону.

Убийца же Хорна Аякс в «Эпилоге» называет себя Тутайном и действительно преданно помогает сыну убитого, Николаю, как Тутайн в свое время помогал Хорну. Помогает ему стать дирижером.

Аякс, между прочим, однажды говорит Николаю (Янн, Река без берегов IV, с. 219): «…Ты обретаешь особую красоту, и уже не приходится сомневаться, что твое тело сумеет приспособиться к анархии твоих слов. В тебе угадывается будущий товарищ по краже лошадей».

На что Николай ему отвечает (там же, с. 220): «…ты <…> так похож на живого коня — на что-то отличное от тебя самого — на силу, которая мне неведома, — на искушение».

Позже Аякс высказывается подобным образом о другом молодом человеке, который ему нравится, — о служащем дома свиданий Юрьё (там же, с. 257):

— Он — полная противоположность моей души, — сказал он тихо, — но и с ним можно воровать лошадей.

— Думаю, он непригоден для воровства, — отрезал портье, после чего потушил свет и тем принудил Тутайна покинуть комнату.

— Даже ангелы — воруют — иногда — с благими намерениями.

Кражи лошадей… Что-то похожее уже описывалось у Янна, в первой книге трилогии, «Деревянном корабле». В этой книге легенда о таинственном Кебаде Кении, человеке, который пролежал в могиле двести лет и потом воскрес, заканчивается так (Янн, Река без берегов I, с. 129):

Взломать дверь — пустяковое дело. Вывести лошадь. Не какое-нибудь бесполое существо — кобылу. Запрыгнуть ей на спину, поскакать прочь. Загнать ее чуть не до смерти. Бросить на дороге, чтобы она медленно затрусила к дому. Украсть новую… Его ноги больше не болели, старые раны давно зажили. Постепенно он начал узнавать когда-то знакомую местность. Леса уже сплошь вырублены. По склонам холмов проложены новые дороги. Запах, поднимающийся от земли, — едкий и нездоровый. Однако ветер, веющий над землей, остался прежним. Ручьи текут всё по тем же руслам. Камешки в них прохладные и твердые. По берегам озер шуршит камыш. И звезды — Кебад Кения их узнал. Это его земля, хоть и опустошенная алчностью соседей… Но последнее обстоятельство для него мало что значило. Пот и дыхание лошади проникали в поры его кожи. Этот неизменный животный запах кружил голову. Темнота земли, темнота собственной внутренней плоти… Снова та сладострастная боль: здесь пребывать, между мраком и другим мраком. Реальное убегало от него, как вода от масляного пятна; по все же он оставался здесь. Пришло утро. Приходили потом другие дни. Приходили ночи. Он видел, как умножаются его соседи. Умножились тысячекратно. Они теснились, сталкивались друг с другом. Кебад Кения, вновь обретший сладкую плоть, смеялся над ними. По ночам он крал у них лошадей, чтобы опять и опять принимать в собственность свою землю, чтобы творить свой грех. Соседи обращались в полицию. Появлялись люди в униформе. Кебад Кения очень удивлялся: неужто они полагают, что смогут его поймать? Они его не поймали.