Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Я не должен снова впадать в старый грех: бродить по нереальной земле. Все, что там можно пожелать, не имеет никакой значимости. Тоскование — это пустая дыра.

И — в том отрывке из «Свинцовой ночи» (который я недавно цитировала), где описывается встреча Матье с черной Эльвирой:

Несколько секунд Матье казалось, будто он смотрит в дыру или находится по ту сторону зеркала, напротив тени, не имеющей первопричины.

Но тогда и «негры» в произведениях Янна — представители этого сновидческого мира: и негр Джеймс, и негр Гари из романа «Это настигнет каждого» (и «Свинцовой ночи»), который к тому же характеризуется как Малах Га-Мовет (др. — евр. «посланец смерти», одно из имен ангела смерти Аваддона). Этот же Малах Га-Мовет встречается и Кебаду Кении (Янн, Река без берегов I, с. 127):

Кебад Кения почувствовал (хотя он уже пустился в стремительное бегство, важность других ощущений не потускнела), как что-то пробило ему грудь. Как он, по истечении двух сотен лет, умер. Но он не увидел лица человекоподобного ангела. Смерть стала началом постоянно нарастающего ускорения. Или — продолжением бегства. Он не понял — поскольку молчаливый посланец не появился, — откуда у него взялись силы; но силы наличествовали, причем непостижимым образом умножившиеся: их хватило, чтобы взорвать гробницу. Стены ее развалились. Возможно, благодаря могуществу Противника, так и не показавшегося. Кебад Кения прошептал его имя: Малах Га-Мовет.

Эльвира (в «Свинцовой ночи») пытается объяснить Матье — но он в тот момент не готов принять то, о чем она говорит, — что две реальности, реальность сновидческая и реальность бодрствующего сознания, на самом деле образуют единство (Янн, Это настигнет каждого, с. 61):

— Вы не знаете реальности, что и сковывает ваш дух. А казалось бы, что может быть проще, чем понять такое? Зебра расчерчена белыми и черными полосами, встречаются и черно-белые пони, чьи шкуры похожи на карты с морями и континентами; а ведь и те и другие животные — лошади, по видовым признакам. Мы же по видовым признакам люди; но по разновидности — сон, черный занавес, заслоняющий нас от нас самих. Просторные ночные поля не удивляются белизне и черноте. <…>

— Согласен, — ответил Матье. — Я вижу поля, и мертвых на них, и любовников, переливающихся через край, и землю, поросшую травой… и что всего этого как бы не существует, поскольку оно от нас отторгнуто, обездолено, уничтожено.

[См. илл. 15 и 16.

По поводу картины «Cafe de la Marine» (1932) ее автор, американский художник Теодор Люкс Фейнингер (1910–2011), сын Лионеля Фей-нингера, писал (цит. по; Engler, Der Künstler als Seemann): «Эта картина — хороший пример моей склонности соединять некую фантастическую реальность с некоей реалистической фантазией: живое и мертвое».

На картине Теодора Люкса Фейнингера «Негр с „Нарцисса“» (1933; по мотивам одноименной новеллы Джозефа Конрада) негр выглядит как странное существо с черной дырой вместо лица. Сам Фейнингер писал (ibid.): «Я рассматриваю своего черного моряка как образцовый пример художника, одинокого в мире, который не есть его мир, (…) и ищущего зеркальное отражение себя самого, чтобы спросить у него, кто же он такой» (там же).]

По свидетельству Вернера Хелвига (Helwig, Die Parabel vom gestörten Kristall, S. 54), «белым негром» друзья называли самого Янна. Гениа Шульц в статье «Другая Медея» даже приходит к выводу, что драма «Медея» (прозаическая версия 1924; стихотворная версия 1926; 2-я стихотворная ред. 1959) очень возможно является «автопортретом» Янна (in: Archaische Moderne, S. 112 und 123; курсив мой. — T. Б.):

В перечне ролей прозаической версии драмы Медея еще характеризуется как «варварка», как иноземка-дикарка, не-гречанка — то есть, с точки зрения греков, существо нецивилизованное. Два года спустя Медея становится «негритянкой». Суть этого пере-писывания — в конкретном указании на неизменяемость ее натуры. Указанием на черный цвет кожи <…> Янн вводит мотив черноты как, собственно, инаковости. Если в греческом мифе Медея ведет свое происхождение с берегов «Черного моря», из Колхиды, то у Янна она происходит из Эфиопии, древнего царства, где жили «сверхвысокие», в телесном смысле, негры. <…>

Медея как «негритянка» — это не столько олицетворение черной культуры, выдвигающей абсолютное притязание на признание со стороны «белых», сколько зеркальное отражение автора в его очевидной «инаковости». Скульптор и живописец Генрих Штегеман создавал портреты и бюсты Янна, которые все отличаются подчеркнуто «негроидными» чертами и, вероятно, соответствуют в этом смысле пожеланиям изображенного.

Янн мог считать себя негром — точнее, «белым негром» — и потому, что, подобно Кебаду Кении, был особенно тесно связан со сно-видческой реальностью (это и делало его «инаковым» с точки зрения окружающих).

Как бы то ни было, в «Реке без берегов» есть один эпизод, или мотив, который показывает переход от «черного» к «белому». Я имею в виду шестерых таинственных матросов, которые появляются внезапно и становятся чуть ли не главными виновниками гибели «деревянного корабля» (Янн, Река без берегов I, с. 207–208):

Внезапно здесь же оказались шестеро мужчин, которых никто не звал. Они словно просочились из щелей корабля. Их лица были черны от сажи или краски. Они не имели своего мнения, а лишь исполняли некую миссию и казались совершенно обезличенными. Высвободив голыми руками ту балку, которую прежде пометил плотник, они взвалили ее себе на плечи. Ритмическим шагом двинулись к металлической пластине. Глухо загудев, головка балки в первый раз толкнулась в обнаженную медь. Георг Лауффер чувствовал себя так, будто борется с кошмарным сном и не может проснуться. Он смотрел на искаженное, совершенно потерявшее человеческий облик лицо Густава, которое влажно блестело; на невозмутимые дегтярные головы неизвестных… Беззвучность происходящего, прерываемая лишь резким буханьем медленно раскачиваемой балки. Балка напоминает гигантский ключ, пытающийся открыть необозримо высокую дверь…

Позже оказывается, что этих персонажей было все-таки семь. Они упоминаются в начале «Свидетельства», в рассказе о том, как вели себя моряки, спасенные после гибели корабля (Янн, Река без берегов П, с. 39):

Ближе всего к паровому котлу — обособленно — висели семь гамаков, в которых устроились семь чернолицых: полунегр и моряки, вымазанные дегтем.

Они умываются только после похорон покончившего с собой суперкарго, Георга Лауффера, — по мнению Себастьяна Отто (Otto, Hans Hcnnyjalmns musikalisches Erzählen, S. 188), так происходит потому, что его смерть как бы освободила их от возможного обвинения (Янн, Река без берегов II, S. 49):

После этой короткой речи восемь рук, перевалив серый тюк [с телом суперкарго. — Т. Б.] через фальшборт, позволили ему соскользнуть