Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

гуннский, венгерский. Я позволю себе отметить здесь, что древнейшая религия Венгрии заключалась исключительно в почитании коня. Слово taltos (жрец, волшебник) изначально было идентично с taltoslo (волшебный конь, священный конь). Лишь много позже божество утратило облик животного и обрело антропоморфный вид. — Совершенно великолепным представляется мне в данной сказке возрождение — из падали — жеребца, быстрого, как мысль, и способного отнять у могучего властелина смерти даже самую желанную добычу.

Слова о возрождении жеребца «из падали» по смыслу близко соотносятся с образом выползающих из свинарника прекрасных коней в «Земском враче» Кафки. А то, что Николаю видится именно шестиногий скакун, может означать, что он уже слился в одно целое с конем-Тутайном [взгляните еще раз на заставку к главе «Сны о кентаврах…», с. 501; как художник изобразил коней Кафки], и даже больше того — что сам Тутайн=Аякс есть лишь образ, пригрезившийся Николаю (это лгать одно из возможных толкований, разумеется).

Детлеф Кремер в статье «Род кентавров», в главке «Поэт и его лошади. Пегас и кентавр» (Archaische Moderne, S. 208–213), пишет об отождествлении верховой езды (или скачки) с поэзией, с самим процессом письма — у Генриха фон Клейста и Франца Кафки. Я приведу здесь эти два коротких текста. Итак, Генрих фон Клейст, «Басня без морали» перевод мой):

Мне бы только заполучить тебя, сказал человек лошади, которая, с седлом и удилами, стояла перед ним, но не позволяла, чтобы он на нее сел; мне бы заполучить тебя — какой ты в самом начале, как необученное дитя природы, вышла из лесов! Уж я бы тебя повел — легко, как птицу, — через горы и долы, куда мне заблагорассудится; и тебе, и мне наверняка было бы хорошо. Но они ведь обучили тебя всяким искусствам: искусствам, о которых я, нагой, каким я перед тобой стою, ничего не знаю; и мне бы пришлось явиться к тебе в манеж (упаси меня от этого Бог), если бы мы двое захотели понять друг друга.

Второй текст, текст Кафки, по мнению Кремера, «совершенно очевидно отсылает к Клейсту» (ibid., S. 210), рассматривающему в своей басне проблему соотношения «культивированного», то есть традиционного, и «дикого» поэтического письма. Он называется «Желание стать индейцем» (перевод мой):

Стал бы индейцем (Wenn man doch ein Indianer wäre) — да хоть сейчас — и на скачущем коне, косо в воздухе, вновь и вновь коротко вздрагивал (erzitterte) над дрожащей землей, пока не отпустил шпоры, шпор ведь не было, пока не отбросил поводья, поводьев ведь не было, и едва ли еще виднелась земля впереди — как гладко выкошенная пустошь (Heide), уже без конской шеи и головы.

Текст Кафки имеет ту особенность, что две грамматические формы — конъюнктив и прошедшее время — в нем внешне неразличимы. «Вздрагивал» может прочитываться и как конъюнктив (описание желания), и как индикатив (описание реальности). Иначе говоря: текст можно прочитать так, что желание «стать индейцем», едва будучи высказанным, тотчас реализуется (пожелал — и поскакал), причем даже присутствие коня оказывается ненужным (?). И происходит все это не где-то в Америке, а, скорее всего, в Германии или Северной Европе, ибо «(вересковая) пустошь», Heide, которую к тому же выкашивают, — характерна именно для Северной Европы, а не для тех мест, где могут обитать индейцы (если, конечно, она не является образом чистого бумажного листа).

По мнению Кремера, последние слова этого текста свидетельствуют о слиянии коня и всадника — в результате образуется «кентавр как архаическое лошадиное тело „без конской шеи и головы“, с человеческой шеей и головой, — некий „Roßmann“ [=«Человеко-Конь», в русских переводах «Росман»], как Кафка назвал героя своего первого романа [=«Пропавший без вести»]».

Желание Николая, чтобы они с Тутайном стали «каменным всадником и каменным конем», неизбежно приводит на память роман Янна «Перрудья». Перрудья долго ищет имя для своей лошади и в конце концов называет ее Шабдиз («Ночная») — именем кобылы последнего сасанидского императора Хосрова II Парвиза (570–628). Этот император повелел изобразить себя и свою любимую кобылу на каменном рельефе арки Так-е Бостан (в Керманшахе, Иран) [см. илл. 24].

В одном месте романа говорится: «Он [=Перрудья] видит каменного коня, на нем скачет каменный царь, он сам». Катрин Хайнтц, автор исследования «„…а остающееся в сите памяти есть приукрашенная ложь“: Перрудья Ханса Хенни Янна как ненадежный рассказчик собственной биографии» (2016), пишет по этому поводу (Heintz, Perrudja, S. 182–183):

Кобыла помогает царю добиться того, чтобы память о нем оставалась живой и чтобы он не сделался жертвой смерти-через-забвение. <…> Кобыла помогает царю добиться того, чего желает для себя сам Перрудья и чего пытается достичь в своем повествовании: он хочет жить в [человеческой] памяти.

Каменные конь и всадник могут символизировать овеществленный, не подверженный изменениям результат творчества (происходящей в фантазии «скачки») — например, книгу или музыкальное произведение.

Меня смущает один эпизод, фрагментарное дополнение к «Эпилогу» (Янн, Река без берегов IV, с. 414), где говорится, что «Тутайн положил в гроб СЕДЕЛЬНЫЕ РЕМНИ (которыми Юрьё стегал его [=Тугайна/Аякса] и которыми стягивал его тело)». По мнению Уве Швайкерта (см. выше, с. 417), эпизод этот намекает на «садомазохистские отношения между Юрьё и Тутайном». Мне же кажется, что скорее его следует понимать в контексте представлений Янна о коне и всаднике, коне и кентавре. То есть — понимать так, что Тутайн и Юрьё иногда сливались в единую (воображаемую?) фигуру коня и всадника, и при этом Юрьё играл главенствующую роль…

Гильгамеш и Энкиду

Еще один, чуть ли не главный сквозной мотив «Реки без берегов» — история дружбы Гильгамеша и Энкиду, длившаяся дольше смерти одного из героев.

Янн в молодости пытался писать музыку на сюжет этого древнего эпоса. Составленный им план такой работы анализирует Уве Швайкерт в статье «„Я имел точное представление о моей музыке“: Янн как композитор» («Orgelbauer bin ich auch», S. 118–121). Отрывок партитуры на слова диалога между Гильгамешем и Энкиду, вызванным из царства мертвых, Янн воспроизводит (именно как нотную запись) еще в романе «Перрудья» — и потом в «Реке без берегов».

Уве Швайкерт цитирует неопубликованное письмо, которое Янн написал своей жене Эллинор 10 мая 1941 года (ibid., S. 124):

В эти дни мне пришло в голову, что «Река без берегов» и есть «Эпос о Гильгамеше», современный. Более протяженный и полный новых необычных гармоний. И все же — в своей развязке — такой же жесткий, как тот.

Я бы хотела, в дополнение к этому высказыванию, напомнить, что «Эпос о