Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

неизменной, — это не несчастье наше, но наша надежда. Мы хотим ее перестроить и сделать способной противостоять надвигающемуся потоку рациональных катастроф, хотим вновь включить ее в гармоникалъное здание бытия. Поэтому мы, учитывая потребность в вариациях, являемся подлинными революционерами с благими целями.

Вторая редакция того же текста, прочитанная как доклад в норвежском городе Бергене, в 1935 году (цит. по: Otto, Hans Henny Jahnns musikalisches Erzählen, S. 106):

Поэт определенно настаивает на том, что он является индивидом. Однако обычные разделения, вырастающие на почве предрассудков, он упраздняет. Он лишь в очень скромных пределах признает бюргерские и философские понятия и оценочные суждения. Он ни в коей мере не возмущается преступлением. Также как грязью и телесностью. Никакие инстинктивные силы не кажутся ему лежащими за пределами тварного мира или на берегах безбожия. Он пристрастен, когда привязывает свою любовь к какому-то существу, и тени, отбрасываемые его созданиями, для него важны, потому что по ним он судит о свете. Само собой, поэт из-за этого подвергается той опасности, что он не будет нравиться. Это прямо-таки его роль, его судьба — оскорблять современников и придерживаться иного мнения, чем многие. Он выполняют свою миссию постольку, поскольку другие злятся на него. Потому что его произведения — это всегда часть нового закона, который еще только должен прийти. Того закона, который пока что не исполняется, хотя уже не одно тысячелетие лучшие умы, совместно, формируют его. На всех путях и окольных путях, где встречается страшное, чудовищное, горькое и действительно-натуральное, поэт остается первопроходцем гуманизма, сострадания. Он требует милости для человека, животного, дерева и камня.

Себастьян Отто, автор книги «Музыкальное повествование Ханса Хенни Янна в „Реке без берегов“», считает Янна создателем «неклассического гуманизма», который объединяет в себе гармоникальное учение и сострадание. Эти компоненты, по мнению Отто, «противоречат друг другу, диссонансны и не могут быть „разрешены“» (ibicL, S. 105).

«Закон», который имеет в виду Янн, вполне может быть тождественен Закону Кафки. Я уже говорила о явной аллюзии на притчу «Перед Законом» в «Эпилоге» (см. выше, с. 480). Себастьян Отто цитирует другое место, из «Свидетельства» (Янн, Река без берегов III, S. 437: «Я увяз в судебном разбирательстве; все, что случается, это меры, принимаемые судом, а предметом расследования и приговора является моя жизнь. Способа уклониться нет. И никогда не было. Эти судебные чиновники — личности незаметные, но бдительные»), — и видит в нем «самую явную отсылку к Кафке, с которым Янн чувствовал большую близость, чем с Прустом и Джойсом» (Otto, Hans Неппу Jahnns musikalisches Erzählen, S. 268).

(См. современные немецкие иллюстрации к произведениям Кафки.

27: «Стол Суда — письменный стол». Иллюстрация Элке Реедер (р. 1953) к «Процессу» Кафки. 2016.

28: иллюстрация Кат Меншик (р. 1968) к притче «Перед Законом» в книге «Сельский врач»: Franz Kafka. Ein Landarzt. Kleine Erzählungen Berlin: Galiani Verlag, 2016.]

О своем понимании притчи «Перед Законом» я подробно рассказывала в лекции, конспект которой (как и мой перевод этой притчи) можно прочитать на сайте «Rara Avis» (Кафка. Осужденный и зритель)[30]. Здесь я процитирую только заключительные выводы:

И мне кажется, можно сделать такое допущение, что человек и привратник — это не два существа, а две части одной личности: скажем, физическая (или обезьянья) часть и та, другая, которая жаждет заглянуть в иной мир. <…>

Иными словами, смерть человека в притче «Перед Законом» может пониматься как переход на новый уровень сознания. И возможно, тот, кто рассказывает эту притчу от третьего лица, и есть этот некто, совершивший переход. <…>

Он [=Кафка], я думаю, всегда изображал себя в первую очередь как писателя: просто «человека от земли» (ein Mann vom Lande), «земского врача» (своего рода «врачевателя (земных) душ», Landarzt) и «землемера» (Landvermesser), то есть человека, который промеривает пространство между этим и иным миром.

Об игрушечных кораблях

Последний лейтмотивный образ «Реки без берегов», который я хотела бы рассмотреть, — это игрушечные деревянные корабли. Первый из них появляется в первой части «Свидетельства» — Густав Аниас Хорн видит его в мастерской китайца Ма-Фу, чье имя, между прочим, означает «Отец-Лошадь» (Янн, Река без берегов II, с. 121–122):

Наконец, чтобы скрыть свою внутреннюю рану, я принялся рассматривать корабль: трехмачтовый парусник, искусную работу какого-то моряка, чьи руки вдруг обрели самостоятельность и, подчинившись внезапной отщепенческой фантазии, создали точное отображение воображаемой реальности. (Может быть, старый мастер Лайонел Эскотт Макфи, когда набрасывал чертежи киля, шпангоутов и внутренних помещений «Лаис», больше думал о тайне, чем о самом корабле.) Тысячи таких рук, протиснувшись в узкое горлышко бутылки, омываемые волнами красок и клея, оснащали такелажем свои корабли; и паруса раздувались, и буг взрезывал пенную воду… потому что настоящие паруса — над ними — тем временем вяло обвисали на фоне солнечной безветренной дали. Скука, инстинкт игры, желание превзойти в мастерстве своего товарища, мысль о каком-то далеком приятном человеке — вот что давало таким часам крылья. Миллионократные взмахи крыл летучего коня, песнопения из глубин и с высей, которые ударяются в тесную грудь и побеждают немощность, прогоняют леность сердца… Но нет, этот корабль был низвергнувшимся порождением другой мысли. В сухой основательности, с какой воспроизводились форма корпуса и оснастка судна, таилось более разветвленное представление: о внутренней части. Под палубой существовал целый мир. Поднимаясь от киля, кверху, путано наслаивались — рядом друг с другом и поверх друг друга — судовые помещения. Сквозь крошечные иллюминаторы можно было заглянуть внутрь. Внешний облик даже самых дальних, лишь постепенно открывающихся взгляду предметов тщательно воспроизведен, а не просто бегло обозначен… — Я почувствовал себя так, будто желто-белая галеонная фигура пропахала меня насквозь. Я невольно глубже задумался о творении старого Лайонела Эскотга Макфи, о бесполезном бронзовом отсеке, в который хлынула морская вода… Я отвернулся. Я сказал: «Это не моя тайна. Существует много трехмачтовых парусников».

Второй раз рассказ об игрушечном корабле возникает в «Эпилоге», в связи с младшим братом Николая, четырнадцатилетним Сверре (Янн, Река без берегов IV, с. 341–342):

Гемма знала только, что он любит корабли. Он любил корабли, как другие любят девушку, или товарища, или собаку. — Не как игрушку любил он их — он был ими одержим. Как можно любить авантюру, еще не познанную, но выманивающую некоторых подростков прочь из дома, к морю. Они исчезают, не попрощавшись с родителями. Ничто не может их удержать, ничто их не пугает. — Сверре сумел раздобыть нужную сумму и купил красивую модель деревянного куттера. <…> Он