Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Справа, ближе к Христу, в роли одного из апостолов, — Гюнтер Рамин (1898–1956), органист Томаскирхе в Лейпциге; участник Органного движения; в 20-е годы исполнитель концертов в гамбургской Якобикирхе, которые организовывались общиной Угрино.

Дальше вправо — Хуго Дистлер (1908–1942), лейпцигский ученик Рамина и с 1931 года органист любекской Якобикирхе.

Правая створка алтаря: Святой Мартин отрезает часть своего плаща нищему.

Святой Мартин — Карл Фётгерле (1903–1975), основатель музыкального издательства «Бэренрайтер».

Нищий — композитор эпохи раннего барокко Генрих Шютц (1585–1672), чьи работы издавались в «Бэренрайтере».

Существование такого алтаря, мне кажется, свидетельствует, что эти люди воспринимали себя как членов ремесленной строительной гильдии (Bauhütte). Мне и раньше попадались у Янна высказывания о том, что он считает своими предшественниками средневековых мастеров. Вот, например, как он говорит об этом в статье «Поэт и религиозное положение современности» (Werke und Tagebücher VII, S. 11):

Неотвратимый естественный ход вещей никак не согласовывался с ошибочными путями человеческого духа. И потому произошла позднеготическая революция творцов и художников — волна приятия телесности, формы, природы, — продолжавшаяся вплоть до того дикого барочного искусства, которое проявилось в статуях Микеланджело, и до того другого, мучительного, обрубающего и рассекающего тело, что провозглашал в своих анатомических тетрадях Леонардо. Это была никакая не Реформация, не борьба за духовные дисциплины, это была защита законов тварного мира (eine Verteidigung der Schöpfungsgesetze), то есть признание телесности (Bekenntnis zum Leib). Как это представлено на алтаре Ханса Мемлинга в Данциге. Там возникло небо, небо на Земле, и оно — земное и великолепное. Там возникли образы — нагие, благородные, без изъянов. Небо и ад преодолены в новом Откровении. Человек свободен от грехов и прекрасно сложен: образ Божий. И они не прячутся и ничего на себе не прячут; они могут так ходить, не стесняясь. Внезапно вновь вынырнули европейские люди, которые чувствуют телесные функции и распознают их — и себя в них. <…>

Рабочими инструментами учения о религиозном освобождении стали творцы, организованные в тайные союзы, ордена, строительные гильдии (Bauhütten)».

О взаимоотношениях внутри гильдии рассказывается во фрагменте, оставшемся от ранней (1926 года), существующей лишь как этот фрагмент, пьесе Янна «Ученики» (полностью русский перевод опубликован в книге: Янн, Угрино и Инграбания, с. 281–292). Там идет речь о юноше Янне из Ростока (воображаемом предке Янна), который приходит к мастеру Францу из Йевера и хочет поступить к нему в ученики. Франц — строитель соборов. Я здесь процитирую разговор Янна и Франца о Боге, показывающий, что мастер (любой) и есть, по мысли автора пьесы, воплощение Бога: потому что он создает образы Бога в своих творениях. Из чего следует, что образ Бога со временем меняется, совершенствуется (в результате работы над ним каждого нового мастера).

Итак, отрывок из пьесы «Ученики» (Янн, Угрино и Инграбания, с. 286-287; курсив мой. — Т. Б.):

Янн: Так значит, Бог — не только Добрый Пастырь, дух раболепных и послушных стад?

Франц: Его зовут Абраксас. Это имя не поминают на молитвах всуе. Лицом к липу Его никто не видел.

Янн: Не видел… Но тогда откуда Его знают? Не видя, как же чувствуют Его? Как распознать, что нам о Нем не лгут?

Франц: Он существует. Учим мы закону Бога. Законом этим сами и живем. Им, как напитком, жажду утоляем. Нас всюду привечает образ Божий.

Янн: Взаправду? Покажите мне его.

Франц: Смотри.

Янн: Я вижу здесь лишь самого себя.

Франц: Так значит, ты и есть тот образ Божий. Как и написано в священных книгах. <…> Коль хочешь выигрыш ты получить, терпи. А будешь мне противиться, ученье тебе безрадостным покажется и чуждым, лишенным кристаллического блеска. Нас отличает от безумцев то, что Символу всецело предаемся и не считаем чуждою познанью часть никакую тела иль души.

В процитированном фрагменте тоже идет речь о двойственной — телесной и духовной — природе человека и о необходимости «всецелого» приятия телесной природы (которую христианство отвергает, считая греховной). Воплощением этой мысли является сам Янн (персонаж пьесы) — мальчик, выкормленный кобылой. Расспросив вновь прибывшего о его судьбе, мастер Франц говорит ему (там же, с. 290):

Какая дивная судьба! Ты не безбожник. Кобыла, жеребец — не вышли ль, как и мы, из Божьих рук? Тебя Он посвятил определенной цели. Ради нее ты был вскормлен животными. Не думай, будто порочен ты и проклят. День придет, ты новым языком заговоришь и возвестишь, когда-нибудь, ученье, что будет совершенней, чем мое. Тебе даны недаром сила зверей и человечий дух.

Как можно понять из приведенного отрывка, уже в этой пьесе Янну предрекается судьба будущего пророка, нового Иоанна Крестителя.

На алтаре Маренхольца Янн крестит водой давно умершего органного мастера, Арпа Шнитгера, как бы возвращая его к жизни. Присутствуют — среди изображенных на алтаре — и два барочных композитора, чьи забытые сочинения как раз в то время переиздавали Янн в своем издательстве «Угрино» и другие участники Органного движения. Не потому ли и на картинке, украшающей хрустальный стакан кока (в романе «Деревянный корабль»), три спасаемые принцессы стоят по щиколотку в воде, а не в земле (как это было в норвежской сказке, из которой они появились)?

Мне кажется, что в контексте представлений Янна о мастерах следует понимать и историю Сверре и Чужака из «Эпилога». То, что пожилой мастер смотрит на юношу-ученика с восхищением, находя в нем источник вдохновения для себя, с точки зрения Янна, нормально. Такие отношения могут привести (но совсем не обязательно приводят) к любовной близости. Эта тема присутствует в «Учениках» (где Янн говорит мастеру: «Предаться лично вам я не хочу. Духу, пожалуй: Символу — не вам», с. 287), как и в «Реке без берегов», в самом конце «Свидетельства», в описании отношений юного Густава Хорна с покровительствующим ему консулом Соррелем, прототипом для которого послужил покровитель самого Янна, Фридрих Лоренс Юргенсен (Янн, Река без берегов III, с. 672–674, и комментарий на с. 704–706). О консуле Сорреле Хорн вспоминает (там же, с. 55):

А в семнадцатилетнем возрасте мне встретился мужчина… думаю, я ему нравился — я имею в виду, что ему нравилась моя плоть; но сам он никогда ничего такого не говорил. С ним я должен был играть сонаты Баха для скрипки и фортепьяно. <…> Я многим обязан этому человеку. Этим странствием и многими вечерами. Но между нами все закончилось. Я быстро его превзошел. Он говорил, что у меня хищная лапа виртуоза. Он немного боялся меня. Не знаю почему. Он любил музыку.

Интересней другое.