Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

наступает черед любви к женщине. Это — естественная, богоугодная любовь; любовь, приводящая к зачатию и размножению; любовь совершенно неизбежная. Это красная, мягкая, грудастая, всеохватывающая любовь. Она, как и всякая любовь, связана со ртом и с пузом. Она тоже, подобно осенним деревьям, роняет листья. Она не остается зеленой. Она желтеет, потом становится коричневой, и потом вся листва опадает.

На алтаре Маренхольца все изображено почти исключительно в красном и черном цветах — кроме белой одежды Христа.

Напомню еще раз песню Таулера — ее первую и последнюю строфы:

Плывет корабль, груженный

по самый высокий борт,

несет он Божьего Сына,

Отцово Слово несет.

_______________________

Мария, славься стократно

и наши молитвы услышь.

Исус нам сделался братом,

твой прелестный малыш.

А вот что в «Эпилоге» думает (среди прочего) Фалтин о Николае Боне, внебрачном сыне убитого композитора Хорна (Янн, Река без берегов IV, с. 67):

Но этот сын, он должен был остаться как часть погибшего — эту его часть мы должны были удержать в Варберге. Внебрачный ребенок, родившийся в хлеву, лежащий в яслях; бык и осел смотрят на него, и три святых короля — Каспар, Мельхиор, Бальтазар — приходят и молятся перед ним.

Первая глава «Эпилога» посвящена тому, как (после убийства Хорна) Гемма решает рассказать своему сыну, шестнадцатилетнему Николаю, что он на самом деле сын Хорна, а не Эгиля Бона, которого принимал за отца. Младший брат Николая, Асгер, подслушивает спор родителей о таком намерении матери и сперва оскорбляет Николая, но потом все же научается видеть в нем брата и любить его. Не отсылает ли вся эта история к Евангелиям?

В том смысле, что большому художнику (а Николай собирается стать дирижером и исполнять произведения своего отца), кажется, приходится — по мысли Янна — повторить жизнь Христа и его крестный путь.

На такую мысль наводит алтарь Маренхольца. Но еще задолго до появления этого алтаря, в 1913 году, Янн написал свою первую пьесу, которая называлась «Иисус Христос». Пьеса эта не опубликована, опубликован только ее пересказ, дополненный цитатами. Можно понять, во всяком случае, что пьеса следует евангельскому сюжету — с некоторыми примечательными отклонениями. Христос у Янна становится шпильманом (то есть художником, человеком искусства), он любит девушку Руфь и хочет научить народ любви.

Впрочем, представления о Христе как о музыканте пусть редко, но встречались и до Янна. Изображения такого рода из Германии XIV–XV веков приведены в статье Вальтера Сальмена «Иисус Христос, небесный шпильман» (Salmen, Jesus Christus). Например, на рисунке Рудольфа Штахеля из рукописи мистической поэмы «Христос и любящая душа» (Констанц, 1496; хранится в библиотеке Майнца) Христос подбадривает человеческую Душу игрой на скрипке.

В 1981–1983 годах Ансельм Кифер, один из самых известных из ныне живущих немецких художников, создал монументальную картину «Могила Гугайна» [илл. 41], тем самым включив героя трилогии Янна в изображаемый им, Кифером, мифологический и литературный космос Германии (см., например, картину «Вар» 1976 года, где, наряду с именами героев битвы в Тевтобургском лесу, присутствуют имена таких персонажей, как Клейст, Гёльдерлин, Клопшток, Граббе, Фихте, Штифтер, Шлейермахер, Стефан Георге, Мартин Хайдеггер и другие [илл. 42]).

В интервью для немецкого журнала «Вельт», в 2008 году, Кифер сказал о Янне (Maler Anselm Kiefer und die Suche nach Maria):

Меня всегда зачаровывали скалы. В романе-трилогии Ханса Хенни Янна «Река без берегов» есть, насколько я помню, пассажи, в которых он на протяжении нескольких страниц описывает, как человек идет через скальный ландшафт. Такая любовь к этим скалам, разгорающаяся в Янне, как если бы они были живыми… Картины с изображением скал стали для меня новым началом….

То, что изобразил, примерно в центре своей картины, Кифер, напоминает могилу Хорна, как она описана в «Эпилоге» (у Кифера погребальная плита приблизительно соответствует форме корабля), но никак не могилу Тутайна, которая находится на дне моря, и не менгир, стоящий поблизости от нее на берегу. Могила Тутайна — в воздухе, чуть выше линии горизонта, где на картине написаны черным сами эти слова: Tuteins Grab. Так же, как вписаны в лесной воздух имена на картине «Вар» или в зимнее небо — строки стихов Пауля Целана (картина «Роза-Никому»). Есть у Ансельма Кифера и небольшая картина, которая композиционно близка к «Могиле Тутайна». Это «Могила неизвестного художника» (1982) [илл. 43]. Там — кенотаф (пустая могила-напоминание) и слова «Могила неизвестного художника», тоже вписанные черным в небо.

Имел ли Кифер в виду, создавая оммаж Хансу Хенни Янну, что Густав Аниас Хорн и Альфред Тутайн были одним и тем же человеком? (А именно Хансом Хенни Янном?) Или — что Тутайн был персонажем, созданным Хорном? Или — что Тутайн — это некая бессмертная сущность, Хорном овладевшая? (Как потом он будет периодически овладевать Аяксом, о чем Аякс попытается рассказать проститутке: «…я люблю только этого духа [=Тутайна]. С ним я состою в браке. Он служит мне то как инкуб, то как суккуб. И точно так же — я ему», см. выше, с. 240).

Еще в одном, более позднем (2011 года), интервью для «Венской газеты» (Anselm Kiefer — «Ein Bild istfir mich nie fertig») Кифер рассказывает о своем творчестве, и в этом рассказе, как мне кажется, приоткрывается новая грань понятия «исступление», становится очевидна его необходимость для художника (курсив мой. — Т. Б.):

…Я живу с литературой. Я еще ребенком испытывал большую любовь к книгам, и у меня очень большая библиотека. Моя работа ведь связана со всем тем, что происходит вокруг меня и пронизывает меня насквозь. <…> Я живу и общаюсь с этими авторами. Я, собственно, — только место, через которое они проходят (Durchgangsstadium). <…> Родина не связана для меня с определенным ландшафтом, родина находится в моей голове. Родина для меня — это все, о чем я могу помнить. <…>

Но, собственно, я всякий раз оказываюсь тем, кем что-то полностью завладело (der überwältigt ist): будь то вещи, или стихотворение, или какая-то встреча, или событие, или путешествие, или особое переживание, или ландшафт, которые я вдруг начинаю видеть другими глазами. Это может быть что-то, что в определенный момент и определенным образом начинает оказывать воздействие внутри меня и на меня. Только будучи тем, кем что-то полностью завладело, можно по-настоящему работать. Мотивация творчества для меня заключается в потребности переработать какое-то переживание. Произведение искусства возникает не из Ничто, а лишь тогда, когда появляется — время от времени —