Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

каждый день, практически голышом, по многу часов плескался в воде, увлекаемый прочь — в своих мыслях — этим изображением корабля. Но он не занимался рыболовным промыслом, не достигал никаких далеких земель, не причаливал к безлюдному берегу или к подножию северного глетчера. Он не причаливал нигде, он только плыл под парусами. Всю жизнь. Гемма, как ей казалось, определенно знала, что вовсе не тяга к дальним странствиям овладела им, а трезвое осознание своего одиночества, его беспросветной окончательности без каких-либо ожиданий, более того, пресыщенность — при которой возможно даже не безудержное, а скорее яростное исступление. — Сверре тоже грезил; но это были опасные грезы, в которых господствовали предметы — дерево, металл, паруса, снасти — и смертельная музыка вновь и вновь повторяющихся волн, вновь и вновь повторяющихся феноменов, таких как день и ночь.

[Корабль Сверре мог выглядеть, например, так (см. илл. 29: мальчик с моделью корабля, фотография 1914 года). Или — как модель корабля, созданная художником Лионелем Фейнингером, с которой он сфотографировался в 1896 году (илл. 30).]

Все меняется, когда на пляже появляется незнакомец с большой моделью деревянного корабля (там же, с. 342–346):

Чужак, если он в самом деле выслеживал мальчика, не обнаружил ничего, кроме его прелести — этого прекрасного иносказания о боге, которое воплощено в любом юном существе. <…> Однажды он [=Чужак] пришел на пляж и спустил на воду роскошный трехмачтовый полнопарусный корабль, со всем необходимым такелажем, — рядом с тем местом, где играл и плавал вслед за своим купером Сверре. И Сверре воспламенился любовью к богато оснащенному кораблю. <…>

От внимания Чужака не укрылась красота этого лица [=лица Сверре]. Но он скорее рассержен, чем тронут. Или его сердитость наигранная? Борется ли он с собой, потому что мальчик уже добился власти над ним? Кожа у него поцарапана. Или там уже глубокая, кровоточащая рана? — Кто такой этот Чужак, неизвестно. Характер его так и не прояснится, ни даже его возраст. <…>

И снова — послеполуденное время. Наступает следующий день. За ним следуют другие дни. И каждый раз повторяется то, что было в начале. Чужак не купается. Он сидит на берегу и смотрит на мальчика — как тот играет с […] полнопарусным кораблем. Желтые паруса подняты, руль переложен на определенный угол. Сверре позволяет паруснику заплыть очень далеко. Сам он плывет рядом. Кораблю позволяет крейсировать. Он видит только эту плавучую грезу. До Чужака же мало-помалу доходит, что это и есть авантюра, которую он искал; которую, направляемый какими-то силами, подготавливал, когда решился вместе с неуклюжим предметом, с этим кораблем, приехать сюда. Разве его намерение заключалось в том, чтобы день за днем давать кораблю поплавать? — Его намерением было повиноваться случаю. Он не разговаривал ни с каким демоном. Не приставал с расспросами и к своим врожденным инстинктам. Он следовал велениям собственной тайной мифологии, о существовании которой едва ли догадывался; и теперь глаза его ищут образ: этот, этот благословенно-прелестный образ, в которым обитает скудный ум — как он думает. Он уже покорился некоей силе. Он не отваживается называть ее возвышенным именем. Он знает, что через неделю уедет отсюда, раненый — и с молитвой на устах. Да, он молится — молится Гиацинту — или Нарциссу. — Или самому Аполлону? — Или это лишь сладкая плоть, порожденная этим годом, этим летним месяцем?

Действие происходит в Швеции, на пляже города Варберга, летом. Тем не менее нарастает ощущение, что мы читаем новую версию Смерти в Венецию Томаса Манна [См. илл. 31 (итальянское издание Смерти в Венеции», 1930 год; на обложке — рисунок Марчелло Дудо-вича. 1878–1962) и илл. 32 (Тадзио и Густав Атенбах; кадр из фильма. Мино Висконти «Смерть в Венеции», 1971).| Версию, в которой еще яячего не предрешено: у четырнадцатилетнего (таким был и Тадзио) мальчика — свои планы, он хочет завладеть деревянным кораблем, которым пока что ему позволяют только играть. Что же касается Чужака, поселившегося, как и Густав Ашенбах, в отеле неподалеку от моря… Давайте вспомним, как вел себя тот (Манн, Ранные новеллы, с. 601. -ЛЗ. 609. 613, 616; перевод Н. Ман; курсив мой. — Т. Б.):

Но главным образом утро на пляже со счастливейшей регулярностью предоставляло ему возможность долго и благоговейно изучать прекрасное создание. <..>

Образ и отражение! Его глаза видели благородную фигуру у кромки синевы, и он в восторженном упоении думал, ото постигает взором самое красоту, форму как божественную мысль, единственное и чистое совершенство, обитающее в мире духа и представшее ему в образе и подобии человеческом, дабы прелестью своей побудить его к благоговейному поклонению. <…>

Много раз, когда за Венецией заходило солнце, он сидел на скамье в парке, чтобы наблюдать за Тадзио… <…> и елу думалось, что он видит перед собой Гиацинта, который должен умереть, ибо его любят два бога. (Незадолго до смерти Ашенбаха мальчик представится ему «стройным психагогом >»там же. с. 637), то есть проводником душ в подземный мир. — Т. Б.) <…>

Встречи с Тадзио благодаря общему для всех распорядку дня и счастливой случайности теперь уже не удовлетворяли Ашенбаха; он преследовал, выслеживал его. <…>

Одиночество, чужбина и счастье позднего и полного опьянения придавали ему |=Ашенбаху) храбрости, заставляли без стыда и страха пускаться в самые странные авантюры.

Сьерре фактически предлагает Чужаку за корабль — себя.

Само же описание корабля очень напоминает первый игрушечный корабль у Янна — тот, который Густав видел в лавке китайца Ма-Фу. Во всяком случае, в ответ на предложение Сверре — что он хочет купить корабль — Чужак ему говорит (Янн, Река без берегов IV, с. 353):

«Корабль дорогой, Сверре —»— «Знаю — я уже думал об этом, — наверняка он стоит тысячу крон —» Чужак улыбается. «Это модель корабля, который когда-то действительно плавал по морям. — Тысяча крон — лишь денежный эквивалент — показывающий, сколько часов требуется на изготовление такой вещи. Об этом в данном случае речь не идет. Корабль, может, стоил бы и все три тысячи, если бы был полезной вещью. Но он происходит от подмааперьев моего деда, которые, пока строили настоящий корабль, попутно вырезали и собирали его уменьшенную копию. — »; «Я его унаследовал —», «Он мне достался задаром — это нечто бесполезное, если уж быть точным. Но бывают коллекционеры, умеющие оценить такие модели кораблей… выставляемые порой и в музеях…» — «Я хочу владеть твоим кораблем…» — говорит Сверре.

Чем Сверре расплатился за корабль, мы так и не узнаем — всю историю пересказывает его мать, знающая