Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Гильгамеше» — не просто история дружбы, но история взаимоотношений двух очень разных персонажей. О Гильгамеше там говорится («Поэма о Гильгамеше», с. 6–7; курсив мой. — Т. Б.):

Сокровенное видел он, тайное ведал,

Свидетельство принес о днях до Потопа,

В дальний путь ходил, но устал и смирился,

Рассказ о трудах начертал на камне,

Стеною обнес Урук огражденный,

Светлый амбар Эанны священной.

Осмотри стену, чьи венцы как по нити,

Погляди на вал, что не знает подобья,

Взойди по ступеням, что там издревле,

И вступи в Эанну, жилище Иштар, —

Даже будущий царь не построит такого.

Поднимись и пройди по стенам Урука,

Обозри основанье, кирпичи ощупай:

Его кирпичи не обожжены ли,

И заложены стены не семью ль мудрецами?

Он, однако, в молодости творил какие-то нехорошие дела, почему боги и послали ему — для его обуздания — Энкиду (там же, с. 8):

В огражденном Уруке величаво он ходит,

Как зубр могуч, с головой поднятой,

Нету равных ему, готов он к битве,

Мяч не дает его товарищам покоя.

Беда омрачила мужей Урука:

«Отцу Гильгамеш не оставит сына!

Днем и ночью буйствует плотью:

Царь Гильгамеш, предводитель народа,

Он ли пастырь огражденного Урука?

Матери Гильгамеш не оставит девы».

Сам же Энкиду описывается как человек, выросший среди животных и не знающий законов человеческого общества (там же, с. 8–9):

Аруру, услышав эти речи,

Подобье Ану создала в своем сердце,

Умыла Аруру руки,

Отщипнула глины, бросила на землю,

На земле слепила Энкиду, создала героя,

Рожденного в молчании, с силой Нинурты.

Шерстью покрыто все его тело,

Подобно женщине волосы носит,

Пряди волос, как хлеба густые,

Нет у него ни страны, ни рода, <…>

Вместе с газелями ест он травы,

Вместе со зверьми идет к водопою,

Вместе с тварями сердце радует водою.

То есть и в этой сюжетно-символической линии трилогии Янна речь идет об истории дружбы между человеком-творцом, чьи чувственные инстинкты проявляются (в результате воздействия цивилизации?) каким-то неправильным образом, и другим человеком, который изначально воспринимает мир как животное.

[Илл. 25 и 26 — работы немецкого художника Вилли Баумайстера (1889–1955) из серии «Гильгамеш», которая создавалась в 1942–1953 годах, но особенно интенсивно — в 1943-м, в период внутренней эмиграции. «Мои иллюстрации достигали близости к древним рельефам на циклопических стенах, они достигали близости к клинописи и иероглифам, к символическим знакам, к ритуалам и посвящениям, которые хранят свои тайны, подобно далеким вышним богам, чьи имена никогда не произносятся, а только иносказательно описываются» (Вилли Баумайстер, цит. по: Pedde, Willi Baumeister 1889–1955, S. 76).

Рисунок 1943 года (илл. 25) изображает Гильгамеша перед стенами построенного им города Урука.

Другой рисунок, тоже 1943 года (илл. 26), изображает вещий сон, увиденный Энкиду в кедровом лесу, и озаглавлен соответствующими строками эпоса: «Друг мой, третий сон я увидел, И сон, что я видел, — весь он страшен. Вопияло небо, земля громыхала… Молния сверкала» (Эпос о Птьгамеше, с. 32; перевод И. М. Дьяконова).]

В интернете можно посмотреть и работы Ансельма Кифера из цикла «Гильгамеш и Энкиду» (Gilgamesch und Enkidu, 1969–2009).

***

А теперь — цитаты из двух эссеистических работ Янна о понимании им задач своего творчества.

Статья 1932 года «Задача поэта в наше время» {Jahnn, Werke und Tagebücher VII, S. 24–30; курсив мой. — T. Б.):

В наше время имеются большие эпические направления, многими точными ударами созидающие лучшие произведения языкового искусства и тем самым участвующие в разработке пригодного мировоззрения. [К одному из этих направлений Янн относит Джеймса Джойса, Жоржа Бернано-са и себя. — Т. Б.] <…>

Чувственные впечатления, которые приходят извне, не просто сберегаются, а пропускаются через многообразные фильтры. Они не уплотняются, они подвергаются разделению. И только потом истолковываются. <…> Уже известно, что человек действует сразу с нескольких разделенных уровней сознания (…der Mensch handelt von mehreren getrennten Bewußtseinsebenen aus). <…> О герое, в старом смысле, при таком знании объекта и таком взгляде на него речь не может идти. Шапка-невидимка, неизменяемость, непобедимость, неизменное благородство, последовательность в поступках — все это атрибуты, которые несовместимы с осознанием того, что нарушения внутренней секреции могут изменить человека. Добродетель становится редким примером особой благодати, а неизменяемость аффектов — филистерским окостенением в стадии предсмертной агонии. Время, когда медицина духовно созрела для способности менять людям сердце, должно прийти к представлениям о протекании человеческой жизни и о трагизме, отличным от тех, что существовали в эпоху, которая воздвигла идею неизменяемости души как непоколебимый постулат веры, а хорошие и плохие поступки заносила в свои бухгалтерские книги как персональные заслуги и персональные прегрешения.

Душа человека, то есть целостное выражение его экзистенции, поддается изменению. И потому мы принимаем на себя обязательство практиковать точное, а не приблизительное видение; чтобы узнать, по каким законам такое изменение можно осуществить. <…> Отнюдь не без оснований, конечно, Джойс в своем «Улиссе» заставил обычного человека блуждать по многим слоям сознания. <…>

Как само мироздание, так и живое искусство должно быть в этом смысле «плохим» — расширяющим и углубляющим [рамки общепринятого], истолковывающим, преобразующим, современным, безнравственным, дерзким. И оно будет называться искусством до тех пор, пока будет уметь встраивать преступное (по видимости) в закон просветления (Gesetz der Verklärung), который стремится привести всё к совершенному созвучию. И поэтому любому художественному достижению прошлого — после того как оно стало мостом, по которому уже продвинулся вперед человек-масса, — ничего не грозит, тогда как в настоящем оно всегда будет нарушать норму. Ибо у него есть цель. У него даже есть долг: превращать отклоняющееся от обычного пути — в новый путь. Противостоять поборникам принятой в данной стране морали и охранять тех, кто пытается нащупать дорогу к новым творческим процессам. <…>

В наше время искусство — и поэтическое искусство, пользующееся словом, в первую очередь — имеет только одну задачу: работать над обобщением, направлять взгляд на целое и в глубину. Вмешиваться повсюду, где до сих пор человек-масса и выдвинутые им бюрократы доказывали свою несостоятельность. А они доказывали свою несостоятельность, повторю еще раз, перед природой, перед животными, перед другими расами, перед макрокосмом, перед микрокосмом, перед самими собой. <…>

То, что душа человека, как теперь известно, не является