Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Дверь, которая соединяла комнату Николая с комнатой его братьев, не была заперта. Но она никогда не открывалась. Не открывалась уже много месяцев. Николай, во всяком случае, не помнил такого. Она была границей между двумя царствами. Николай, с какого-то момента, чувствовал искушение пересечь границу. <…> До Николая доносились шорохи из соседней комнаты. Значит, Асгер и Сверре уже не спали, как и он сам. Они что-то затевали. Они устраивали пухоперьевые сражения. Они забрасывали друг друга подушками. <…> Случались и непосредственные атаки. Один из противников захватывал постель другого, применял к побежденному насилие, связывал его, кусал, использовал как скаковое животное, скок, скок — И матрасные пружины стонали под мощными прыжками напропалую галопирующего коня. […] Пока оба они, всадник и конь, не падали, совершенно изможденные, рядом, чтобы еще минут на пятнадцать забыться сладчайшим соседским сном. <…> Однажды утром он [=Николай] больше не мог противиться. Он подошел к двери. Он был уверен — или вообразил себе, что уверен, будто дверь заперта. Оказалось, это не так. Ее удалось открыть без каких-либо усилий. И тогда он увидел Асгера, гарцующего на спине Сверре. <…> Но тут Асгер заметил вторгшегося. Он ни на секунду не приостановил скачку, только еще беспощаднее стал хлестать линейкой по ляжкам Сверре. Но одновременно выкрикнул: «Вон отсюда — прочь —! Это не игра для кривляк — Кривляки — лошадей не имеют —» Потом он — изможденный, с пунцовым лицом, — рухнул на спину Сверре и натянул одеяло над собою и им. — Боль, которую испытал в то утро Николай, была сильнее, чем все другие пережитые им мучения, о которых он помнил. Он пристыженно ретировался, тихо прикрыл за собой дверь, лег в свою постель и беззвучно заплакал.

Похоже, что особой разницы между Асгером и Сверре, всадником и конем, нет: они сливаются в радостном (экстатическом, хочется сказать) единстве, но не допускают в свою игру «взрослого», шестнадцатилетнего Николая.

[См. илл. 20 и 21: «Рыцарь на лошади» (1944) и «Лошади и всадники VI», или «Опрокидывание» (1972) Марино Марини.]

Во второй раз почти такая же сцена происходит, когда Николай, случайно повстречавшись в гостинице с Аяксом (выдающим себя за ту-тайна), просит нового знакомого поиграть с ним в эту игру (с. 158–159):

— Я хотел бы раз — один только раз — поиграть с тобой — во всадника и коня. — Как играют друг с другом Асгер и Сверре. Это прекраснейшая игра, какую я знаю. Но мне самому не доводилось играть в нее. Я никогда не имел — никого — кто захотел бы со мной поиграть. И вот теперь такая возможность — если, конечно, ты не считаешь себя слишком взрослым для подобных забав. Тебе предстоит быть конем. <…>

Тутайн лег на живот, и Николай <вскарабкался> ему на спину. Он сжал бока коня своими узкими шенкелями, уперся руками в плечи животного и принялся сильно раскачиваться, двигаясь вверх и вниз.

Быстрее, чем думал, достиг он Страны Грез. Конь, несший его, был шестиногим волшебным скакуном; терпеливым и не знающим усталости. Порой конь спрашивал: «Куда тебя отвезти, молодой хозяин?» И всадник всякий раз отвечал одинаково: «Дальше — еще дальше!»

Отрешенность Николая — его не-присутствие в этом реальном месте — была столь велика, что в какой-то момент он конвульсивно вскинул руки, набрал побольше воздуху в грудь, приподнялся в седле и, пошатнувшись, откинулся назад, не заботясь о том, что может сломать жеребцу спину. <…> Потом он по второму заходу терзал и подгонял бедного Тутайна до тех пор, пока силы его не оставили, пока сердце не начало биться так неистово, будто хотело выскочить из груди. Тогда он, задыхаясь, рухнул — всей длиной тела — на своего взрослого друга. За прожитую им 16[?]-летнюю жизнь он не знал ничего, что сравнилось бы с этой скачкой, — никакого другого события, никакой другой грезы. И все-таки он испытал нечто вроде отрезвления. Эта радость — которая вобрала в себя всё, полностью захватила его существо, растранжирила за одно мгновение мечты многих лет — была слишком велика для его сил и слишком неповторима. Она охватила и пронизала насквозь все его существо: его тело и его душу. Он простонал: «Ах, если бы нам навсегда остаться каменным всадником и каменным конем!»

Чуть позже Николай говорит Аяксу (там же, с. 220):

Ох, если бы я мог хотя бы неделю оставаться таким счастливым, как сейчас! <…> ты такой молодой на вкус, так похож на живого коня — на что-то отличное от тебя самого — на силу, которая мне неведома, — на искушение.

В отличие от предыдущего эпизода (с Асгером и Сверре), в этом совершенно очевидно, что воображаемая скачка становится — для Николая — средством, помогающим ему перенестись в страну грез (как это было с девочкой Буйной и ее игрушечным деревянным конем в первой части «Свидетельства»: Янн, Река без берегов И, с. 350: «У коня выросли крылья, он отважился на прыжок, на падение в Бездонное. И теперь уже нет иного бытия, кроме коня и ребенка»).

[См. илл. 22 («Всадник», 1960-е) и 23 («Всадник и конь», 1951): работы Марино Марини.

«Я рассматриваю себя как потомка этрусков… Меня интересуют все проблемы изначального» (Marino Marini. Pferd und Reiter, Text zur 111.49).

У Марино Марини есть множество изображений всадника, падающего навзничь на спину коня, но трактует он этот мотив иначе, чем Янн (или разница все-таки не столь уж велика?):

«Всадники, которые падают, воплощают собой „Чудеса“ (Miracoli: так называется серия литографий Марино Марини). <…> Идея „Чудес“ — их разрушение: эта раскаленная идея, поэзия всадника, который в определенный момент разрушает себя. Он хочет попасть на небо; хочет пробить земную кору или отправиться в космическое пространство, ему не удается оставаться спокойным среди фальшиво-спокойных людей; он пытается бежать: и разрушает себя или кончает тем, что разрушает себя, кончает тем, что его разрушает такой порядок вещей… Лошадь в какой-то момент падает, и тогда всадник погиб, как в „Чуде“ 1954 года» (Marino Marini dal colore alla forma, p. 12).]

В предисловии к публикации своего перевода венгерской сказки «Холлофернигес» (1940) Янн писал (Jahnn, Fluß ohne Ufer III, S. 710):

В центре всего происходящего — священные кони: шестиногие, восьминогие, двенадцатиногие. <…> Что-то подобное рассказывают в Норвегии; но сюжет этот — и кельтский,