Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Я думаю, что «чернолицые» матросы, скорее всего, — персонификация неосознанных (сновидческих?) побуждений самого Густава; «побеление» же их лиц (напоминающее сперва «чуть белые», потом «наполовину белые» лица принцесс из немецкой сказки) должно в таком случае означать результат работы по осмыслению этих порывов, их возвращение в реальность бодрствующего сознания.

Напомню в этой связи слова из «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше, которые я цитировала в послесловии к первому тому трилогии (глава «О пути созидающего; Ницше, Избранные произведения, с. 405; перевод Ю. М. Антоновского):

Но самым опасным врагом, которого ты можешь встретить, будешь всегда ты сам; ты сам подстерегаешь себя в пещерах и лесах.

Одинокий, ты идешь дорогою к самому себе! И твоя дорога идет впереди тебя самого и твоих семи дьяволов (sieben Teufeln)!

Ты будешь сам для себя и еретиком, и колдуном, и прорицателем, и глупцом, и скептиком, и нечестивцем, и злодеем.

Возможно, эти семеро и есть семеро повешенных разбойников, выгравированных на одном из стаканов кока. Кок, во всяком случае, каким-то образом связывает мораль своей сказки со сном и пробуждением (Янн, Река без берегов I, с. 71):

Крестьянский парень спас их [=трех принцесс] из озера. Так мне думается. Потому что здесь есть еще одинокий мужчина, который спит среди паля — или только что пробудился от сна.

Семеро «разбойников», или персонифицированных грехов, которые болтаются на виселице, могут стать материалом для преображающей работы «ваятеля» — на такую мысль наводит одно из рассуждений композитора Хорна о музыке (Янн, Река без берегов III, с. 631):

Уже очень рано ко мне пришло понимание, что из мажорной гаммы я ничего, соответствующего моим наклонностям, вывести не могу. Я подпускал ее к себе только как унаследованную последовательность звуков; она была для меня необходимой условностью, которой я иногда стыдился. Позволю себе сравнение: для меня это не более чем железный каркас, используемый скульптором при изготовлении глиняной формы и, по сути, чуждый самому понятию пластики; то есть конструкция из металлических прутьев и проволоки, которую даже не назовешь скелетом; она скорее напоминает виселицу: на нее подвешивают влажные, пластичные комки материи, которые потом будут ограничивать снаружи (как панцирь у рака) какую-то плоть.

Продолжение снов о кентаврах: гиппокампы

Все сказанное наводит меня на мысль, что две сцены «исступления», разыгрывающиеся между Тутайном и Хорном и представляющие собой кульминацию «Реки без берегов» (они и помещены в середине: в самом конце первого тома «Свидетельства»), по содержанию близки к эпизодам с лошадьми и кентаврами и выражают всю ту же, основополагающую для Янна, идею: о необходимости снятия разграничительных барьеров между человеком и другим человеком (который не должен становиться объектом холодного познания), человеком и животным, животным и духовным началами внутри одной личности, сновидческой реальностью и реальностью бодрствования — о просветлении, наступающем в результате такого слияния.

[См. илл. 17 («Персонажи „Весны священной“»): всадник — или гиппокамп? — работы итальянского художника Марино Марини. «В фигуре всадника с его лошадью заключена вся история человечества и природы, в любую эпоху. Это мой способ рассказывать историю. Это персонаж, который мне нужен, чтобы придать форму человеческой страсти — особого рода скачке» (цит. по: Fondazione Marino Marini. Со valli е cavalieri).

См. заставку к этой главе — литографию Марино Марини.

«Что касается меня, то у меня больше нет намерения прославлять победу какого-то героя. Я бы хотел выразить нечто трагическое — своего рода Сумерки человечества, скорее поражение, нежели победу. Если вы посмотрите, одну задругой, мои статуи всадников, сделанные в последние двенадцать лет, вы заметите, что всадник с каждым разом все менее способен управлять лошадью, а это животное, в своем все возрастающем страхе, цепенеет, вместо того чтобы подняться на дыбы.

Я со всей серьезностью верю, что мы приближаемся к Концу мира»

(Marino Marini. Pferd und Reiter, Text zur 111.13).

«…Мои статуи всадников выражают страх, который внушают мне события моей эпохи. Беспокойство моих лошадей возрастает с каждой новой работой; всадники, становящиеся все более бессильными, теряют власть над животными, и катастрофы, под тяжестью которых они изнемогают, похожи на те, что уничтожили Содом и Помпеи. Я пытаюсь таким образом символически отобразить последнюю стадию разрушения мифа — мифа о героическом, победоносном индивиде, о „добродетельном человеке“ гуманистов. Мои работы, возникшие в последние четырнадцать лет, стремятся быть не героическими, но трагическими» (ibid.).]

Я предлагаю вспомнить, какими аргументами Тутайн обосновывал необходимость «исступления» (Янн, Река без берегов II, с. 707–714):

…я услышал голос Тутайна, обращенный к оконному стеклу.

— Мы должны попытаться быть такими отвратительными, каковы мы на самом деле. Аниас, мы должны отважиться на исступление, на осквернение, чтобы никто с нами уже не мог сравниться. Чтобы мы ни перед кем больше не могли устоять — только друг перед другом. Друг перед другом должны мы будем отныне выстаивать. Нам недолго осталось двигаться по старым рельсам… Если только мы не одумаемся, не вспомним, что заключили между собой союз, исключающий возможность бегства друг от друга. <…>

— Что ты понимаешь под исступлением? — спросил я, все еще лежа на полу.

Он не повернулся ко мне.

— Это недостижимое, или почти-недостижимое, по которому мы тоскуем. Когда человек совершенно теряет себя. Отдает себя, изничтожает себя, но одновременно сохраняет всю полноту власти над другим человеком, который тоже теряет, отдает, изничтожает себя. <…> Исступление — это полная обнаженность человека перед потенциями тварного мира. <…> Для нас с тобой исступление — это тоскование. Оно может вернуть нас в предназначенное для нас бытие.

— Исступление… может вернуть нас в предназначенное для нас бытие… — задумчиво повторил я.

— Да, — подтвердил Тутайн, — если оно нам удастся. А это, конечно, отнюдь не гарантировано. Не нужно обманываться: обстоятельства неблагоприятны. В тебе уже почти созрело предательство. Но мы, прежде чем ты излил свою страсть в женщину, решились на нечто другое. На верность, на дружбу, на устрашающее единство. <…> Улучшения не произойдет, пока мы не вспомним то, что знаем очень давно: что мы с тобой единая плоть, и вина у нас одна. <…>

Он продолжил:

— Ты все еще неправильно истолковываешь мои слова. Я имею в виду другую верность, нежели та, о которой думаешь ты. Я имею в виду верность поистине отверженных, их непрерывный заговор против понимания жизни, свойственного другим людям. Я представляю себе вот что: мать, настоящая человеческая мать, прощает своему ребенку любой проступок, потому что она прощает себе