Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Значит, мы снова будем испытывать друг друга, друг к другу примериваться.

— Нет, — сказал он, — для этого уже слишком поздно. Теперь лучший из нас двоих должен уподобиться худшему. <…> Мы [=мы, люди?] — жуткие существа. Если нам необходимо и сегодня выдерживать друг друга, мы должны любить друг друга как одержимые, подставляя свои сердца под обжигающие царапающие лучи. И еще мы должны верить в реальность своего бытия — в это отклонение, эту единственную в своем роде судьбу.

И еще — об ощущениях Хорна после этого первого «исступления» (там же, с. 718):

Самое удивительное в тогдашнем моем состоянии: что время разбилось. Даже осколка какого-либо потока ощущений не осталось у меня в сознании. Все было одновременно. Бодрствование и сон переходили друг в друга. Боль и блаженство не следовали друг за другом, а соотносились между собой как стоячие воды. И никакой разум не отделял чувствование от мышления, не упорядочивал их в соответствии с понятиями, которые нам внушались с детских лет. Остаток этого дня и часы последовавшей за ним ночи были вычерпнуты из потока времени и опорожнены в вечно-небытий-ствующее; они вспыхивали там, как разреженный ртутный луч. ——

И теперь о втором «исступлении», когда Хорн и Тутайн медицинским путем, посредством переливания, смешивают свою кровь (там же, с. 733, 735, 737):

(Я хочу, я хочу, я хочу, — кричал Тутайн, — чтобы я сросся с каким-то человеком, стал с ним единым целым. Хочу, чтобы мне было даровано больше, чем я заслуживаю. Хочу, чтобы для меня было сделано исключение. Исключение — там, где никаких исключений быть не может!»—

Он кричал очень громко. <…>

— На сей раз, — сказал он, — вечные законы ничего против моего плана не имеют. Я нашел врата, пройдя через которые мы станем настоящими братьями. Настоящими братьями — пусть лишь на четырнадцать дней или на три недели. <…>

Тутайн вскоре перестал сдерживать себя и заговорил совершенно откровенно. К сказанному он присовокупил и другие аргументы: что мы приобретем лучшие познания друг о друге, что сможем пронизывать друг друга насквозь, как если бы перестали быть грубой твердой материей и уподобились бы лучам. Что если говорить о кровном братстве, которое прежде два человека могли ощутить только в момент одурманенности пищеварительным процессом, как тень настоящего чувства (мы тоже пытались испытать такое в часы своего исступления), и происходило это не иначе, чем при пожирании плоти жертвенного животного, — то отныне мы будем, оставаясь живыми, празднично паслалсдатъся калсдой клеточкой и частью тела друг друга, причем безо всякого сношения с Косарем-Смертью, который при прежнем способе впрыскивал бы в наши желудки свои кислоты…

[См. илл. 18 и 19: «Всадник и лошадь» (1934), «Лось и лосиха» (1935) немецкого художника Эрнста Вильгельма Пая (1902–1968). На этих картинах всадник и лошадь сливаются друг с другом и с окружающей средой, как это происходит и с животными. Сходство с идеями Янна тут едва ли случайно. На Пая произвели большое впечатление пейзажи Борнхольма, где он жил по стипендии в 1930 году, позже — побережья Балтийского моря (1935–1936) и Норвегии (1937–1938). Об этих же конкретно картинах жена Ная писала (Nay, Ein strahlendes Weiß, S. 66):

«Мифические картины с животными Эрнста Вильгельма Ная образуют первый отчетливый тематический блок в его творчестве. <…> Мощно, с убежденностью в адекватности выбранных средств, Най инсценирует темы встречи между человеком и животным, между „человеком и коровой“ (1934), между „всадником и лошадью“ (1934) или, как здесь, между „лосем и лосихой“. Разница в поведении между представителями человеческого рода и животными, как кажется, стирается: редуцированные до эмблематичности строгие формы становятся неразличимыми в черных обрамлениях некоей орнаментальной структуры, с ее насыщенными красками и монохромными поверхностями».

«Символические формы — скажем, крут как солнечный или лунный знак, серповидная форма изогнутых звериных рогов, — но также землистые цвета, контрастирующие с розовым и красным и с сероватой голубизной неба, указывают на хтонически-космический характер картин Ная этого периода» (см.: Emst Wilhelm Nay Stiftung).]

После обмена кровью Хорн преодолевает творческий кризис и даже Тутайн (прежде воплощавший телесность как таковую) начинает слышать музыку (Янн, Река без берегов II, с. 746):

[Реплика Тутайна] — Ты великий музыкант, я тебе это часто говорил; но теперь моя убежденность в этом стала ощутимой. Поначалу, после эксперимента, я слышал только неистовый рокот темных звуков, какой может исходить от бронзового колокола или от тяжелой неподъемной пластины, если по ней ударить. Однако теперь дело с моей здоровой телесной непробиваемостью обстоит так, словно по мне уже отзвонили панихиду: панцирь, который состоит из хорошего пищеварения и влажных грез, подсказанных промежностью, сломан; и отныне я могу слышать те песни, которые проникли в меня вместе с тобой.

Я смущенно рассмеялся.

— Это бесконечно красиво. Как если бы кто-то умирал и, умирая, рухнул на обнаженное живое тело, белое, и юное, и дышащее, готовое к любви: он бы тогда ощутил свою смерть как объятие.

Последний абзац, возможно, — опять-таки отсылка к истории об убивших друг друга мальчиках: двое старших умирали именно так.

О том, чего достигли Хорн и Тутайн, совершив такой обмен кровью, рассказывается в самых последних строках первого тома «Свидетельства», в описании первого Рождества, проведенного ими на Фастахольме (там же, с. 761–762):

Здешние леса и ущелья до сих пор оставались для нас только грезой: грезой о том, что какая-то их часть со временем станет нашей собственностью. И все-таки: вряд ли я когда-либо переживал дни, которые могу считать более ценными, чем эти. Мы ведь тогда оставили за плечами буквально всё. Последние узы, еще соединявшие нас с людьми, распались. Мы больше не считали, что должны отчитываться в своих поступках перед кем бы то ни было. Мы не собирались браться за что-то новое, а хотели только безопасности и соблюдения принципов, связанных с нашим давним заговором; хотели принимать время, отмеренное нам время, как ежедневный насущный хлеб. Хотели, пусть и несовершенным образом, решать встающие перед нами маленькие задачи. Быть добрыми к животным. И не мешать людям оставаться такими, каковы они есть, — потому что никакого прогресса не существует. <…>

Мы пили пунш. Горели свечи в гнутых оловянных подсвечниках.

Тишина между нами была не менее очищающей, чем доверительный диалог. Мы обрели покой; и даже время здесь двигалось очень медленно, как улитка.

Образы коня и всадника, или кентавра,