Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

благородный человек; он честно пытался победить в себе грубые животные, звериные инстинкты. Но только, по мысли Янна, попытки «безжалостно» применить к своим природным задаткам насилие, «оттеснить» их «вглубь», не могут увенчаться победой.

С другой стороны, человек, дающий этим инстинктам полную волю, выглядит достаточно неприглядно. Это хорошо видно в эпизоде «Деревянного корабля», где описываются грезы матросов в кубрике (Янн, Река без берегов I, с. 112):

Вот как все началось: робкие клочки не приносящего удовлетворения счастья, по виду — будто земной парадиз увеселительных заведений. Яркие прожектора — на разноцветье красок тут не поскупились — показывали кичливый груз фальшивого золота. <…> Эти превращения матросского кубрика, поначалу явно заимствованные из мира пьяных фантазий и безглазых шлюх, вскоре продолжились по собственным законам. <…> В конечном счете каждый человек болезненно искривлен: обременен горбом, из которого сочится гной ущербности и дегенеративности. Происходящее напоминало продуманный до мелочей протест против совести, которая каждому из нас мешает действовать как ему хочется. В больших стеклянных блоках осуществленные мечты представали как нечто великолепное и в такой же мере уродливое. Все это не имело отношения к попыткам улучшить мир. Не было здесь и языческого восторга перед всемогуществом бытия. <…> Те мерзости, которые любое человеческое существо носит под черепной коробкой, сейчас десятикратно умножились. Каждый, освободившись от сдерживающих пут, валялся, как в грязной луже, в постыдном — постыдном, которое он сделал своей жизненной целью и которое было для него важнее всех возвышенных клятв.

И так далее. Стоит перечитать весь этот эпизод (там же, с. 111–114).

Во второй части «Свидетельства» композитор Густав Аниас Хорн вспоминает — много лет спустя — тогдашние события в кубрике и, в частности, фигуры атлантов (воплощающих, как ему кажется, животное начало в человеке), которые грезились матросам (Янн, Река без берегов III, с. 367; подчеркивание мое. — Т. Б.):

Мужчины бородаты. Ни один из них не молод, как Адонис, и не красив, как был красив Аполлон, когда он преследовал Дафну. В руках и глазах нет ничего от грезы. Серьезно или со злой усмешкой думают эти быкообразные сверхчеловеки о своем деле: о том, как поддерживать крышу над головой и давать грубые обещания женщинам. Как море волнами, так же и их тела бугрятся мускулами. Грудь — плоский кусок плоти — накрепко приросла к ребрам. Такие же клочья волос, из каких состоит борода, растут у них над сердцем, а ниже пупка венчают пышно-складчатую набедренную повязку. Они похожи на сатиров или титанов… а некоторые — на ненасытных кентавров, в верхней части: ибо вместо лошадиной груди у них набедренная повязка. Руки со вздувшимися мускулами протянуты вперед, чтобы обнять любое приближающееся существо женского пола. Париса среди них нет. И Патрокла нет. И Антиноя тоже. Даже Аякса среди них не найти.

Получается некая апория: человек, живущий животными инстинктами, плох, но подавить в себе эти инстинкты он не может…

[См. илл. 8: немецкому художнику А. Р. Пенку (настоящее имя Ральф Винклер; 1939–2017) кровожадные инстинкты и не менее кровожадные мечты человечества виделись такими.]

Сны о кентаврах и профессия лошадиного барышника

Воспоминание о матросах «деревянного корабля» и однажды пригрезившихся им атлантах наталкивает Густава Аниаса Хорна на мысль написать музыку о кентаврах.

Кентавры — как бы облагороженные атланты. Они тоже сохраняют в себе животную природу, но это природа самого совершенного, по мнению Янна, животного — лошади. Кентавры свободно проявляют свойственные им инстинктивные порывы, по-настоящему счастливы благодаря своей включенности в природный мир и ни для кого не представляют угрозы (Янн, Река без берегов III, с. 397, 492–493):

Но кто из слушателей [= слушателей этой музыки] угадает содержание тяжелого и роскошного сна кентавра? Ветер доносит флейтовую мелодию Пана <…> — глубинное сотрясение земли превращает барабанную дробь копыт в потоки фыркающего, тромбонного сладострастия. Куб из наслоенных одна на другую гармоний описывает широкое пространство звериного счастья. Да, но кто же распознает в звуках фанфар призывный клич жеребца, пыльный запах дорог и росистый — луга? А эту встречу с тенью, видимой только лошадиному глазу: встречу с подземным жителем, всадником на шестиногом жеребце? Кто сможет вычитать из нот наш с Илок [=лошадью Хорна] разговор о последних вопросах: простые слова, которые я шептал в ухо кобыле, и молчаливое приятие этим благословенным существом всего того хаоса, которым закамуфлировано кровавое Мироздание? — <…>

Я стоял у окна, совсем близко от мифологической сцены, в которой нимфы и дриады, пытаясь уберечь свою белую плоть — чтобы дождь не прибил ее, как дым, к земле и чтобы она не погибла в грязи, — прячутся под непромокаемыми брюхами подоспевших им на помощь кентавров. Лесные богини испуганно сидят на корточках под близким мохнатым небом, кичащимся страшной для них мужественностью. Одно нетерпеливое движение подкованного железом копыта могло бы нанести им смертельное увечье. Однако не происходит ничего такого, что могло бы нарушить гармонию этих теней.

В романе «Деревянный корабль», в главе «Буря», Густав, разговаривая с Элленой, осознает силу свойственных ему плотских инстинктов. Его ярость против «рассудка», опровергающего их значимость, уже как бы предвосхищает убийство Эллены, которое вскоре осуществит другой персонаж, Тугайн (Янн, Река без берегов I, с. 92–94):

Густав воздвиг в себе слово «опасность» как магический охранительный знак. Решил неустанно сохранять бдительность против любых приукрашивающих правду толкований. В конце концов то, что философы называют волей, есть не что иное, как Путь Скорби. Чтобы спасти себя, каждый вынужден двигаться по предначертанному для него, обрамленному стенами пути. Густав не хотел истечь кровью от неведомой любовной болезни. Он хотел откровенно поговорить с Элленой. Хотел изойти страстью. Выйти из берегов, разлившись половодьем радости, сумасбродств, откровенной чувственности. Он ощущал каждой клеточкой тела жаркое напряжение, слепую ярость плоти, готовой в клочья разодрать рассудок. Величественная пантомима воздушного моря казалась ему достойным прологом к осуществлению его намерения. Он чувствовал, что через нее являет себя некое Единство. Упорядочивающая сила Храма, выросшего из отдельных камней; гармоничная мощь широкого музыкального полотна; фигуры взлета и падения, подобные ковровому орнаменлу. Форма жесткого и мягкого, превращающихся в возвышенное под воздействием общего для них закона… <…>

Оставалось последнее — поворот через фордервинд. Треск парусов…

Не символизирует ли «поворот», который осуществляет в этот момент корабль, перелом в мировосприятии самого Густава?

В непосредственно следующей после «Бури» главе, центральной в романе «Деревянный корабль», рассказывается легенда о «Человеке, пролежавшем в могиле двести лет» (так называется глава). Этот человек, Кебад Кения, как я пыталась показать в послесловии к