Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Все так, как оно есть. Эта ужасная железная ось. Никакая вера не сдвинет ее. Миллиарды страданий загнали эту ось в сердцевину мира, и теперь ее не выдернет оттуда даже вечный покой, даже вечный штиль. Мироздание, с разными его измерениями, образует алмазную конструкцию… и мы болтаемся внутри ее: как разбойники, пытавшиеся ограбить церковь, — на виселице.

В «Эпилоге» ученый Фроде и его отец Фалтин теряют веру из-за существования в мире страданий, боли. В диалоге же Аякса и Юрьё, который я процитирую, Юрьё пытается Бога оправдать (Лин, Река без берегов IV, с. 271):

[Реплика Аякса / Тутайна] — Но тогда, значит, Бог допускает ошибки — промахи — небрежность —? Вы это имеете в виду? — или мир представляется вам Творением, чистым Творением — совершенной природой — не нуждающейся, чтобы ее хоть в чем-то улучшили? — Неужели хорошо всё, такое как оно есть? Даже боль? — [Реплика Юрьё] — Я иногда думаю — я предполагаю — что Бог порой ошибается — продумывает не все последствия. <…> Он — как весы, которые тянутся во все стороны, во всех пространствах и во всех побуждениях, во всех процессах, в прошлом и будущем; но и как плоть, которой ничто — не чуждо, из того, что переживает всякая плоть. <…> Он безоговорочно служит порядку во всем Поднебесье, поддерживает этот порядок, добивается его повсеместного соблюдения. Нам же будет прощено — всё, всякая вина, всякое преступление, потому что наша вина сомнительна…

Во многих трагических аспектах мироздания повинен, по мысли Янна, человек, особенно человек современной эпохи, поставивший себя выше всех остальных представителей тварного мира и не знающий жалости даже к себе подобным (потому он и сравнивается с пойманным в церкви вором).

В «Эпилоге» есть странный эпизод (там же, с. 169–174), когда Аякс, только что познакомившийся с Николаем, приглашает его на прогулку в зимний лес и там подводит к древнему жертвенному камню, возле которого пересказывает мальчику библейскую историю о жертвоприношении Авраама и говорит, что и сам мог бы его тут убить (там же, с. 170):

Говорят, это был голос Бога. Я не настолько дерзок — чтобы приписывать тот голос столь высокой инстанции. Я ведь и сам мог бы — без особых угрызений совести — положить тебя на этот камень — и убить — если бы услышал голос —.

Далее, все еще стоя у камня, Аякс говорит Николаю (с. 171–174):

Такой акт — акт жертвоприношения — есть единственное деяние — соответствующее природе человека. Человек пока не научился обходиться разумнее со своим ближним и его достижениями. Так с незапамятных пор уничтожались храмы и соборы, картины, статуи, стихи, музыкальные композиции. Правда, кое-где еще высятся остатки каменных построек и кто-то продолжает говорить и писать о выдающихся сооружениях, о дивных произведениях искусства, возвышающих душу. Но в лабораториях уже изобретены бомбы, способные обратить в пыль любое произведение искусства. <…>

И все же — Колай, сегодня я не буду действовать как человек — я не воспользуюсь правом сильного и не уничтожу тебя. — Меня занимает только эта мысль. Я хочу тебя пощадить — не получив от этого радости, — хотя такое желание противоестественно. <…>-Однако лес цепко ухватился за меня. — Это ты способен понять только приблизительно. Такое одиночество превращает меня в покинутое животное — в человека. И я вижу, в своей покинутости, какого рода существо представляет собой человек.

Аякс не совершает ничего из того, чем угрожал Николаю. В этом преодолении им изначально присущих человеку инстинктов, видимо, и заключается смысл всего эпизода.

Преображение — несколько иного рода — происходит и с другим персонажем «Эпилога», Хавьером Фалтином (там же, с. 289–297). Фалтин, еще не знающий о своей смертельной болезни, во время прогулки переживает странные ощущения (там же, с. 289–290):

По дороге в Мьёвад он остановился возле угла одного дома, поскольку именно этот угол выдвигался до самого края дороги. Фалтин хорошо помнил и такое место на своем обычном пути, и сам дом; но теперь ему показалось, будто он видит все это в первый раз. <…> Видел как что-то, выдвинутое к нему из вечности, облитое таким блеском какой-то особой реальности, который еще никогда — ни наяву, ни во сне — ему не встречался. На грубо обработанных гранитных глыбах фундамента он различал каждый изгиб поверхности, ребра всех кристаллов, линии стыков — как если бы они были нарисованы тушью на белой бумаге. А на просмоленных деревянных косяках двери — текстуру древесины, вплоть до мельчайших деталей; различал все бороздки, все шарики стекавшего каплями и потом застывшего дегтя, как если бы имел дело с системой Универсума. <…> Он видел эти […] повседневные вещи с точки зрения самих этих вещей, изнутри, погружаясь в них чувственным восприятием, — так что теперь он, без слов и определений, понимал их значение, их значение безотносительно к возможной полезности.

На обратном пути такое ощущение повторяется (там же, с. 293):

…Он почувствовал, как поток благодарности захлестнул его сердце, потому что ему довелось это пережить: это превращение, это подлинное познание ценности даже самых простых вещей, которые мы топчем ногами. Одинокий, со своим только что открывшимся новым знанием, стоял он — в человеческий рост — над землей: эта старая горилла с тяжелыми худыми конечностями, в коричневых, как какашки, перчатках, с золотым кольцом в носу. С травянисто-зеленым галстуком, повязанным вокруг сморщенной шеи.

Фалтин и раньше, во второй части «Свидетельства», описывался как человек, похожий на гориллу и мечтающий о зеленом галстуке, кольце в носу и прочих атрибутах, которые, как городской синдик, он никогда не мог себе позволить (см.: Янн, Река без берегов И, с. 668–669, 674). Но именно теперь, когда он начал по-иному воспринимать окружающий мир (как нечто ценное само по себе, безотносительно к человеку), в тексте Янна прогладывает явное противопоставление: городской синдик — «горилла», но он (впервые) стоит «в человеческий рост» (я даже не знаю, как это перевести: буквально «стоит по-человечески, по-людски», menschlich — «как подобает человеку»?). Означает ли в таком случае сравнение с гориллой, что прежде в Фалтине (как и во всех людях?) преобладала (низшая) животная природа?

Такую мысль, как мне кажется, подтверждает одно высказывание Фалтина о самом себе в первой части «Свидетельства» (Янн, Река без берегов И, с. 674):

Он [=Фалтин] сказал: он всегда культивировал в себе те навыки соблюдения приличий, которые только и делают человека человеком. Прилагал напрасные усилия, чтобы преодолеть в себе зверя — своевольного, безжалостно требовательного, безжалостно избитого и оттесненного вглубь.

Фалтин —