Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Если мальчики — призраки убитых детей (из новеллы Матисена, скорее всего, а может, и любых других), то тогда понятно, почему Аякс после встречи с ними, вернувшись домой, почти дословно цитирует последнюю фразу «Земского врача» Кафки: «Такой провал, он почти непереносим: один раз последовать за вывеской, за заманивающим зовом — и вернуться домой с пустыми руками — этого уже не поправишь» (у Кафки, в переводе Г. Ноткина: «Один раз откликнешься на ложный звонок ночного колокольчика — и ничего уже не поправишь»; Кафка, Малая проза, с. 15). Обычную жизнь земского врача ведь тоже нарушает встреча с раненым мальчиком, рану которого он долго не желает замечать…

В «Свинцовой ночи» встрече Матье с мальчиком Андерсом предшествует встреча с целой группой подростков (Янн, Это настигнет каждого, с. 69–70):

Они [=Матье и провожающий его грум] добрались до двери, вышли во двор, окруженный молчащими домами. Через подворотню прошли во второй двор, на первый взгляд не отличимый от первого. Имелся, как оказалось, еще и третий. Когда они пересекли и его, Матье увидел четырех человек, стоявших кружком, сбоку от дороги, у ворот, за которыми начинался третий переулок. Матье присмотрелся к ним. Он подумал, что увидел достаточно, чтобы ухватить их поверхностное. Вот парень, ему пятнадцать или шестнадцать: много плоти, сильный, с темным пушком над верхней губой. Вот девушка, четырнадцати- или пятнадцатилетняя: много плоти, сильная; бессознательная жизнь рассеяна по всему ее телу. И два паренька помладше, лет четырнадцати-пятнадцати: оба — нежнее старшего, с более чувствительной кожей; оба неуемны в желаниях, но замкнуты в себе. <…>

— Кто они такие? — спросил Матье через двадцать или тридцать шагов.

— Я их не знаю, мой господин. Они мои ровесники; но я их не знаю. — Почему они бодрствуют, Ослик? Ведь было объявлено, что город спит.

— Это их жизнь, мой господин. Их жизнь как раз и состоит в том, что они бодрствуют и стоят здесь.

Дело в этой новелле происходит во сне, и подростки, похоже, должны о чем-то напомнить Матье. Напомнить о детстве и связанных с ним травмах? Путь Матье кончается тем, что он отождествляет себя с Андерсом, «Другим».

(См. Илл. 1 и 2: примерно так могли выглядеть дети, о которых идет речь в новелле Матисена, и те, которых встречает — в «Свинцо-вой ночи» — Матье.

Илл. 1. Подростки из голландского рыбацкого поселка Bолендам на берегу Зёйдерзе, около 1900 года. (Фотографий детей этого времени, из какой бы то ни было европейской страны, сохранилось очень мало. В поселке Волендам на рубеже веков поселились художники и фотографы, которые старались запечатлеть традиционный быт обитателей поселка, поэтому он в этом смысле представляет собой редкое исключение.)

Илл. 2: Гамбург, квартал возле гавани, около 1900 года.)

Вообще же «Свинцовая ночь» представляет собой как бы зеркальное отражение «Земского врача» Кафки. Действие там и там происходит в заснеженном, безотрадном пространстве. Слова Кафки «стужа этой самой злосчастной из эпох» идеально подходят для города, описанного Янном (где постепенно иссякают все необходимые для жизни припасы). Врач Кафки попадает к больному мальчику (der Junge, то есть, скорее всего, подростку), который просит: «Доктор, позволь мне умереть». Доктора кладут в кровать к больному, Андерс же у Янна просит Матье лечь рядом с ним… Разница (очень существенная) — в том, что врач Кафки от больного убегает, а Матье в конце концов начинает любить Андерса и готов разделить его судьбу, отождествив себя с ним.

Что же касается зеркала, в которое всматривается Аякс, вернувшись домой после встречи с мальчиками, то этот мотив — тоже общий для «Эпилога» и «Свинцовой ночи». В новелле зеркало, видимо, способствует вспоминанию (Янн, Это настигнет каждого, с. 64):

И тут же нахлынуло воспоминание — правда, очень короткое, каким бывает всякий толчок, заставляющий человека проснуться, когда внезапный перебой пульса разрушает глубокий сон, после чего остается проникнутая страхом неуверенность: единственное свидетельство недавно грозившей опасности. «Тоньше папиросной бумаги, таков я но зеркальной поверхности. У ангелов нет выдвижных ящиков, наполненных галстуками, среди которых они могли бы хранить нас, как вырезанные из бумаги фигурки, если мы были когда-то их игрушками, — ведь ангелы нагие. Но зеркала у них есть. Туда-то они и заталкивают нас… истончившихся, как мысль между двумя книжными страницами… если, конечно, от нас что-то остается. ГАРИ… эта наша новая ипостась даже не как папиросная бумага… а гораздо тоньше. Тысячи и тысячи теней хранятся в одном-единствснном зеркале. Все мыслимые образы… и наши тоже — если ангелы хоть раз прикоснулись к нам, чем-то им понравившимся…»

Это было, как если бы говорил Другой. Отыскалось имя. Зеркало выдало имя, но не соответствующее обличье. Матье искал вторую тень, помимо своей. Он сильней забарабанил пальцами по стеклу. Мгновение пролетело. Прозвучало имя. Но оно снова забылось, потому что соответствующее обличье не показалось.

Итак, мотив убитых мальчиков (мальчиков из новеллы Матисена, а может, и страдающих — и причиняющих страдания — подростков вообще) проходит через все творчество Янна: этот мотив встречается и в «Перрудье», и в «Реке без берегов», и в новелле «Свинцовая ночь», и даже в поздней статье о подростках. Главный смысл всех этих рассказов сводится к фразе, которую говорит Аяксу — вскоре после того, как тот встретился со странными мальчиками, — молодой служащий гостиницы, Юрьё (Янн, Река без берегов IV, с. 271): по утверждению Юрьё, человеку (любому) простится «…всё, всякая вина, всякое преступление, потому что наша вина сомнительна». И не случайно, видимо, глава «Эпилога», где все это происходит, называется «В поисках нужного человека». «Нужный человек» — слова, относящиеся в одном знаменитом лютеровском гимне к Иисусу Христу (см. коммент, на с. 426–427). Юрьё с его мировидением оказывается самым нужным для Аякса человеком.

В подтверждение своего мнения я могу сказать, что роман «Эпилог» обрывается на таком абзаце (там же, с. 377):

Сострадание базируется на одной-единственной предпосылке: понимании, признании чужой боли. Кто ее отрицает и настаивает на том, что реальна лишь собственная его боль, тот становится апостолом насилия, разрушителем, исполнителем смертного приговора, вынесенного Вечностью и не учитывающего никаких смягчающих обстоятельств — опирающегося лишь на безграничное равнодушие. — В проспекте издательства Вилли Вайзмана, в начале 1950 года, «Эпилог», который, как тогда предполагалось, должен был вскоре выйти, анонсировался — вероятно, с согласия Янна, а может, анонс и был составлен им самим, — так (цит. по: Jahnn, Muß