Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

После чего следует заключительный абзац статьи (ibid., S. 338; разрядка моя. — Т. Б.):

Чем больше сильные-на-четверть, взрослея, уподобляются полусильным и сильным-на-три-четверти, тем беспощаднее становится их деловитая жестокость. Ц е л ь н о с и л ь н ы е же хватаются за атомные бомбы и негодуют по поводу полусильных, практически безоружных. Хорошо бы хоть те всю жизнь оставались полусильными! Тогда бы для нас была хоть какая-то помощь! Но, увы, они превращаются в обычных людей с заурядным здравым смыслом, который даже не принадлежит им самим.

«Полусильные» — жаргонное название уличных подростков (старшего возраста) в Гамбурге 1950-х годов. Остальные выделенные разрядкой слова Янн придумал.

Как же воспринимает историю об убивших друг друга мальчиках Перрудья?

Пересказ этой истории в романе начинается так (Jahnn, Perrudja, S. 65):

Однако жуть неопровержимых фактов угнетала его [=Перрудью]. Он схватился за высказывания писателей. В одном отношении они разочаровали его больше, чем вся философия и история: тем, что описывали страсти еще сильнее, непосредственнее, отчетливее. При этом они умели отстаивать их — пропорциями внутреннего равновесия, песнопением упорядоченного языка.

Поэтому они волновали даже сильнее, чем предания жизни. С гневом отворачивался он от них. И все же поддавался их чарам. Есть некая правда, которую он со слезами на глазах пытался опровергнуть. Люди мучают и уничтожают друг друга своими маниями. Они слепы. Самоуверенны. И никакая любовь, никакое величие души не убережет их от преступления.

Отто Хенрик Леопольд Ульферс, тринадцать лет и девять месяцев.

Рихард Будде, десять лет и четыре месяца.

Одд Торбьернсон, двенадцать с половиной лет.

Эдгар Вильям Дуус, пятнадцать лет.

Артур Эмерт Либе, четырнадцать лет и три месяца.

Перрудья, значит, помнит мальчиков из этой истории очень точно: он перечисляет их имена, даже возраст.

Причина первого убийства, похоже, истолковывается — Перрудьей и Янном — как смутное недовольство подростков, переживающих внутреннюю трансформацию, жизнью вообще (ibicl., S. 65–66):

Они подошли к пруду. Они не играли. Они не смеялись. Они молчали.

Быки с кольцом в носу. Свиньи, ошпариваемые в корытах на бойне. Только младший смеялся, Рихард Будде, которому было десять лет и четыре месяца. Этот ничего не понимал. Ничего — о фиолетовом небе и цитроново-желтых солнцах; ничего — о пыльном дожде; ничего — о гранитных плитах на тротуарах, на которые нельзя наступать, чтобы не случилось несчастья; ничего — о том, что приходится ежедневно падать, разбивая колени. Поэтому все они ненавидели младшего. Отто Хенрик Леопольд Ульферс не ненавидел его так сильно, как другие. Он был труслив и хитер и боялся, как бы его самого не избили до крови. Такое его товарищи не могли стерпеть. Они столкнули его с низкого утеса, на котором стояли, вниз, в воду. Они видели, как он барахтался и потом утонул.

(Как «трусливого» мальчика, который никогда не дрался, Янн изображает и себя самого — в статье о молодежи, о которой шла речь раньше.)

Из последующего пересказа этой истории я приведу только описание смерти последних двоих (ibid., S. 66–67):

Артур Эмерт закусил губы.

«Эси, мы же не собираемся тут остаться. Пошли!» — сказал Эдгар Дуус [=убийца]. Он положил руку на плечо младшего. Они шагали быстро.

Они подошли к утесам. <…>

Темнота в пещере. Влажность. Они нашли место, чтобы лечь рядом.

Они прикасались друг к другу. Старший молча протянул младшему самодельный нож. Схватил его за руки, обхватил ногами, притянул и взгромоздил над собой. Жаркое дыхание этих двоих перемешивалось.

«Убей меня, убей», — сказал младший.

«Нет, ты должен меня убить. Не хочу больше жить». Он схватил руку другого и рванул ее к своей шее. Теплая струя крови брызнула в лицо младшему и залепила ему глаза. Он хотел подняться, но ударился головой о скалу и упал навзничь на тело умирающего. Он не решился оставаться впредь в одиночестве. «Он меня ждет. Мой друг». И нож воткнулся в голую шею последнего.

Дальше следует самое интересное. Перрудья попеременно рассказывает о своих впечатлениях от прочитанного и приводит — не совсем точно — закавыченные цитаты из новеллы (ibid., S. 67–70; я буду пояснять такое чередование в квадратных скобках; курсив здесь и далее во всех цитатах мой; курсив, имеющийся в русских изданиях Янна, не воспроизводится. — Т. Б.):

Слезы после прочтения какой-то книги он [=Перрудья] никогда не мог возвести к одной простой причине. Напрасно он пытался сформулировать свое требование и свое возражение. Факты обезоруживали его. <…>

[Начало цитаты; рассказ здесь ведется от лица мальчика, умершего в последнюю очередь] «…Я только теперь по-настоящему рассмотрел его лицо [=лицо убийцы]. Оно не казалось мне больше насмешливым и хищным. Наоборот, оно было прекрасным и очень гордым. Щеки отсвечивали старинной бронзой. А в глазах его мне опять почудился желтый свет луны.

У меня возникло странное желание просунуть палец в дырку на его гольфе. Белая волосатая кожа просвечивала через нее. Я дотронулся пальцами до его белой волосатой кожи.

У меня возникло странное чувство. Мой друг, Эдгар Вильям Дуус, мертв. Он ждет меня».

[Мысли Перрудьи] Они [=эти двое мальчиков] проявили последовательность, хотя и действовали с отталкивающей четкостью, с оскорбительной строгостью. На какие-то секунды ему [=Перрудье] показалось, что его слезы относятся к нему самому, вызваны состраданием к себе самому, ведь это его жизнь лежит перед ним, неведомая, и это у него нет никакого друга, и сам он не друг никому Потому что он был вытолкнут в разрушительную логику обобщений. — А вот эти двое от нее ускользнули. <…>

[Цитата] «Тут опять у меня возникло странное желание просунуть палец в дырку на его гольфе. И настолько неотвратимой была власть этого тела надо мной, что я потянулся к нему и упал на его мертвую руку. Лежал и вспоминал все наши тайные места игр. Подумал о своей мертвой матушке, которую не мог вспомнить. И я не решился оставаться и дальше в одиночестве».

Теперь он [=Перрудья) подпустил эти судьбы к своему горячему сердцу. Его гнев против писателей выдохся, освободившись от возмущения, слепого негодования. <…> Страдания человечества хлынули через тысячу шлюзов в его грудь. Он видел теперь только горе. Всякая радость казалась очень короткой, потому что сама человеческая жизнь коротка. <…> Он запутался в перекрестном допросе. Он отвергая добро и принимал зло. Все понятия (Begriffe) в нем опрокинулись. Потерпев кораблекрушение [Sdiiffbrüchig]. <…>

Они [=двое мальчиков] перед смертью ощупывали друг друга.

Так он [=Перрудья], хотя и жил в затворничестве, вдали от людей, узнал