Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

главы следует неумолимому ритму чередования времен года и, значит, связано с отпущенным нам временем, временем жизни. Тринадцать глав имеют в качестве заголовков названия месяцев, начиная с главы «Ноябрь» и кончая главой «Ноябрь, снова». Однако картины природы — те настроения и ощущения, которые природа вызывает у пишущего, — расчленяют и структурируют также отдельные главы, причем самыми разными способами. Чаще всего они обрамляют какую-то историю, служат переходом, местом отдохновения и рефлексии. Они противостоят судьбе: выводят за пределы судьбы отдельного человека, ограничивая и детая относительным его переживание. То, что Янну удалось — в языковом плане — сконденсировать и сконцентрировать на этих бессчетных страницах, относится к числу самых впечатляющих фрагментов «Свидетельства». Он обладал — о чем свидетельствуют многие его письма — не только особым чутьем к атмосферным явлениям, но и сейсмографической чувствительностью к возможностям фиксации подобных явлений в языке.

Это в последний раз возвращает нас к форме центральной части романного цикла, «Свидетельства», и, значит — к формообразующим принципам музыки. Собственные занятия Янна музыкой и его неосуществившееся желание — стать композитором — могут служить лишь очень поверхностным объяснением того, почему он сделал своего главного персонажа композитором (Николай в «Эпилоге» тоже становится музыкантом) и почему отвел музыке, можно сказать, центральное место в эстетической конструкции романа. Сочинять музыку и писать: у Хорна эти два вида деятельности постоянно перетекают друг в друга. То, что он сочиняет как музыку, обретает перед его глазами зримый облик и преображается в письменное свидетельствование; с другой стороны, он рассказывает о том, как пишет, как если бы это и была его главная деятельность. Музыка, которую сочиняет Хорн, становится, таким образом, способом перевода с одного языка на другой, способом вспоминания. Записываемые Хорном ноты и ведущийся им дневник отсылают друг к другу. Однако «Свидетельство» не просто говорит о музыке. Оно само, в целом, «скомпоновано» наподобие музыкального произведения и звучит как музыка — многоголосо, бесконечно, безбрежно:

Я знаю: музыка не способна ни поймать в свои сети какие бы то ни было образы, ни отграничить понятия, ни научить человечности, ни описать с точностью те или иные впечатления. Ее взволнованные шаги и ритмы могут только намекнуть на волнение как таковое, но никогда — нарисовать молнию, никогда — передать мятежный порыв или проклятие, исторгнутое из конкретной души. Печаль, порождаемая музыкальным плетением, еще пропитана мелодической, гармоничной красотой — и потому, несмотря на слезы, которые музыка может вызвать, эта печаль утешительна, как сами слезы. Она многозначна и автономна (Янн, Река без берегов III, с. 219–220).

Многозначна и автономна… — эти качества разделяет с музыкой и романная трилогия Янна «Река без берегов». Лишь мало-помалу начинает блекнуть свойственная этому сюжетному материалу прельстительная и отпугивающая сила, которая долго, очень долго навлекала на Янна критику со стороны его противников и восторженные отклики очень немногочисленных почитателей. Однако, по мере того как интерес к биографическим аспектам этого романного цикла сглаживается и сюжетные напластования отходят на дальний план, интенсивность его светового излучения только усиливается. Намерение Янна состояло в том, чтобы написанное слово проникало буквально во внутренности читателя. В этой беспримерной анатомии человека он следовал по стопам Леонардо да Винчи, чье часто цитируемое им высказывание, пожалуй, наиболее лаконичным образом суммирует собственные убеждения Янна: «Умствования, не прошедшие через чувственное, напрасны и никакой правды, кроме вредоносной, не породят» (Янн, Река без берегов I, с. 356[22]).

Читатель должен просто отдаться на волю текстового тела этого романа, допустить, чтобы его вела страстная интенсивность описанных там переживаний и сексуальная энергия самого языка: так, как он отдается на волю музыки. «Река без берегов», так же как восхищавшее Янна полифоническое искусство Ренессанса и раннего барокко, представляет собой смешение магии и разума, сооружение монументальное, но при этом отличающееся тончайшей проработкой деталей, наполненное экспансивной риторикой, но с метафизической строгостью использующее только средства выразительности, далекие от привычного нам психологизма: плач о проигранном, попусту растраченном, потерянном чуде тварного мира; нескончаемую жалобу, питаемую способностью к сопереживанию — со-страданием. Как и все творчество Янна, этот романный цикл ратует за революцию в чувственном восприятии — единственный переворот, который еще может помочь, когда вся деятельность и творчество человечества уже разворачиваются на краю бездны.

В декабре 1946 года — на первом публичном чтении романа, тогда еще не опубликованного, — Янн в своем страстном обращении к слушателям сказал, что главной целью этого произведения он считает деконструкцию западного логоцентризма:

Если когда-нибудь, в ближайшем или отдаленном будущем, вы будете держать в руках мой эпос «Река без берегов» и если от этого сюрреалистического повествования вас охватит телесный страх, потому что написанное слово проникнет в ваши внутренности, — тогда, пожалуйста, не переставайте думать о прочитанном: ибо мое желание состоит в том, чтобы человеческий мир изменился. Он должен измениться: ведь уже следующий шаг в прежнем направлении будет означать его гибель и гибель дружественных нам крупных теплокровных животных. Если бы я в эти годы одиночества присмирел и не имел никаких иных амбиций, кроме культивирования хорошего немецкого языка, я мог бы вообще не утруждать себя писанием. Литература, которая подчиняется сотням цензурных соображений, жужжащих по всему миру, определенно не окажет хоть сколько-нибудь существенного влияния на судьбы человечества. Я, правда […], не смею надеяться, что мою «Реку» ожидает лучшая участь. Но она все-таки представляет собой попытку убедить читателя в том, что он вправе спокойно полагаться на свою природную конституцию[23], даже если его бессмертная душа, присягнув ей на верность, изменится.

Что наша душа может измениться под воздействием ядов, и в частности яда книг, — в этом наша единственная надежда на будущее. На власть бесполезно возлагать какие-либо надежды; надежда заключена, пожалуй, в музыке, в слове, в храмах, в аллеях деревьев {Jahnn, Fluß ohne Ufn- 1П, S. 727).

Татьяна Баскакова

Конь, кентавр, корабль и другие сквозные образы «Реки без берегов»

Всякое произведение искусства рождается из встречи мгновения текущей жизни земли с вечностью: произведение искусства — памятник по умершему мгновению жизни.

Мир — это наше представление, а художник верит, что это действительный мир: свое представление он считает за действительный мир; он должен быть настолько наивен (и глуп), чтобы верить в это свое, как в действительность.

Михаил Пришвин. Дневник, запись от 2 марта 1920 года

Я, вообще-то, не собиралась писать послесловие к «Эпилогу». Потому что, во-первых, этот роман не окончен, а во-вторых, как мне думалось,