Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

рассказанные в нем отдельные истории и без комментариев достаточно понятны. Но в какой-то момент я решила перечитать уже готовый перевод романа, посмотреть заодно и относящиеся к нему визуальные материалы — и в ходе этой работы выплыли не замеченные прежде параллели (с предшествующими частями трилогии и с произведениями других авторов, не только литературными), еще раз показавшие мне, что проза Янна представляет собой сложную ткань, плетение из проходящих через все его творчество лейтмотивов. О главных из них здесь и пойдет речь. Конь, кентавр, корабль — эти образы помнит любой человек, прочитавший «Реку без берегов». Я тоже буду говорить в основном о них, но начну все-таки с другой, менее известной истории.

История об убивших друг друга мальчиках

В начале опубликованного в 1929 году романа Янна «Перрудья» есть такой эпизод. Молодой Перрудья, поначалу увлекавшийся философией, затем начинает читать художественную литературу. И первая же прочитанная новелла производит на него настолько сильное впечатление, что он ее подробно пересказывает (не называя автора).

Автор одной американской диссертации о «Перрудье» (Smith, «Sas-samdischer König») объясняет, что Янн в этом романе целыми кусками цитирует новеллу норвежского писателя Сигурта Матисена «Кровавый вторник»[24], написанную в 1901 году будто бы по материалам давнего судебного процесса. Более того: Янн, как отмечает автор диссертации, возвращается к этому сюжету еще раз — почти через сорок лет — в статье «Более ранние поколения того же возраста» (1958) и там пересказывает содержание газетной заметки, текст которой приводится в начале новеллы Матисена. Этот янновский пересказ я здесь и процитирую, чтобы изложить суть событий как можно короче (впрочем, и у Матисена события описываются коротко, без психологических мотиваций).

Итак, статья Янна (Jahnn, Werke und Tagebücher VII, S. 336):

…В 1838 году в маленьком норвежском городке случилось следующее: пятнадцатилетний подросток с четырьмя приятелями слонялся (здесь это пренебрежительное слово уместно) по каменистой пригородной местности. Эти пятеро вышли к пруду. Пятнадцатилетний загнал одного из приятелей, который ему не нравился и был на год младше его, в заиленную воду между утесами. Сразу после этого, когда тот пытался выбраться, он пнул его ногой в голову и мальчик утонул. Потом, впав в неистовство, убийца стал преследовать одного из младших мальчиков, десятилетнего, который пытался убежать, — схватил его и принудил еще одного мальчика, своего ровесника, затолкать ему под блузу камни. Эти двое утопили его, в том же месте пруда. Мальчик двенадцати с половиной лет, слепо преданный старшему, после этого тоже был убит, по всей видимости ударом камня. Оба оставшихся в живых, почти однолетки, потом вползли на животе в грот из гигантских скальных обломков, расположенный довольно далеко от места убийства. Одним и тем же ножом (Tollekniv) они нанесли друг другу глубокие ранения в шею, и оба скончались от потери крови.

Таково, в самом кратком виде, содержание газетного репортажа, который был использован Сигуртом Матисеном как материал для одной из его новелл.

Для чего вообще Янн — в статье для сборника «Тинейджеры» (Teenagers) — рассказывает такую историю? Тема этой гамбургской антологии, похоже, служит ему только предлогом, чтобы высказать какие-то сокровенные мысли. Упомянув в трех первых абзацах об акселерации нынешних подростков и о беспокойстве по этому поводу взрослых, он затем говорит (ibid., S. 336):

Но давайте отвлечемся от неестественно направляемой, выхолощенной повседневности наших подростков. Лучше сравним то, в чем их упрекают, с поведением более ранних поколений того же возраста.

Дальше следует история, которую я только что привела, и сразу вслед за ней — вот что (ibid., S. 337):

Мой старший брат в подростковом возрасте едва не погиб — так же, как этот четырнадцатилетний, которого загнали в пруд. В непосредственной близости от нашего дома на брата напали «враги». Они подтащили его к пруду и держали его голову под водой, чтобы он захлебнулся. Случайно наш домашний врач, д-р К., проходил мимо, что и спасло брату жизнь.

Дальше Янн рассказывает уже непосредственно о себе (ibid.):

Хочу упомянуть, что подростком я был принят, вопреки царившим у нас обычаям[25], в низовой мальчишеский союз; возможно, потому, что дружил с русским мальчиком, чей отец в 1905 году, будучи революционером, эмигрировал, — и мальчик этот незадолго до того прошел через вступительный ритуал. Мое первое полицейское задержание в детстве было связано с «битвой» — групповой дракой на «бычьих ремнях». Одна партия захватила пленного и, как заведено, «пытала» его. Эта пытка представляла собой не что иное, как очень суровую игру в пятнашки. Но в тот раз правила были нарушены и одежду пленного практически разорвали в клочья. Его мать подала жалобу, и достойный вахмистр Шэттигер требовал, чтобы я назвал предводителей. Я их не знал, поскольку не принадлежал ни к одной «армии». А если бы и знал, то все равно не назвал бы: потому что полицейские были врагами для всех.

И заканчивается статья (после упоминания подростковых массовых драк, иногда приводивших к смерти одного из участников, — тоже времени детства Янна) еще одной, четвертой историей о (гамбургском) подростке (ibid., S. 337–338):

Был и другой, еще более тревожный случай. Сын трактирщика — здоровый, хотя и бледный, одутловатый подросток — стал убийцей; не как «воин», а как человек, персонально ответственный за свою вину. Он жил в окружении, которого не понимал. Я не хочу сказать, что он был глупым: скорее наивным. Злым его тоже не назовешь: скорее добродушным. Но никто из нас, старших, его, как требовалось, не поддержал. Может, он слишком о многом умалчивал. Отец избивал его — нечеловечески — почти каждый день. Мы все догадывались об этом, но не решались узнать наверняка; а он стыдился об этом рассказывать. <…>

Однажды — после очередного ужасного избиения в родительском доме — он нанялся юнгой на парусный корабль. Уж не знаю, что это было за судно, покинутое всеми добрыми духами. Во всяком случае, юнгу там опять-таки били, всячески истязали и в плохую погоду подвергали опасности, от которой пассажиры предпочитали воздерживаться. Когда пароход через год или полтора вернулся в Гамбург, юнга сбежал. <…>

Однажды он проходил по зерновому полю. Там ему встретилась девушка. Он почувствовал влечение к ней; но к тому времени он не научился обращаться даже с самим собой. Он задушил эту девушку. Оттащил ее в поле. А когда потом вышел в одиночестве на дорогу, он впервые в жизни знал, куда ему незамедлительно нужно пойти: в полицейский уча-сток. — Суд оправдал его. Судья взял на