Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

виде фарса. Янн инсценирует появление Аякса как выход на сцену замаскированного мима. Аякс предстает перед Хорном таким, каким Хорн надеялся и боялся его увидеть: как призрак умершего; с подкрашенным косметикой и позолоченным лицом истлевшей мумии. Хорн инстинктивно чувствует опасность, но все-таки поддается чарам, исходящим от повторения. Он вступает в последнюю отчаянную — растягивающуюся на сотни страниц — борьбу за любовь, по ходу которой Аяксу удается лишь разрушить образ Тутайна, но не занять его место в сердце Хорна. «Праздник на двоих» (Янн, Река без берегов 1П, с. 324), который когда-то переживался и свершался Аниасом и Тутайном как «исступление», то есть как «полная обнаженность человека перед потенциями тварного мира» (Янн, Река без берегов II, с. 708), на сей раз заканчивается обманом и самообманом. Между Аниасом и Аяксом не соединяются края пропасти любви, но разверзается бездна попыток соблазнения и вымогательства.

Угрозу, которой становится для его «Свидетельства» появление Аякса, Хорн сигнализирует и на формальном, структурном уровне: начиная с этого момента искусное переслаивание временных пластов исчезает и время записывания все больше сливается со временем непосредственно переживаемого — сливается до такой степени, что в конечном счете само убийство превращается в бег наперегонки между воображаемой и реальной смертью, смертью в письменном теисте (или: письменного текста) и смертью записывающего этот текст Хорна. Взрывное изобилие пережитого и выстраданного, мыслимого и воображаемого, вторжение внешней реальности в подземелья внутренних образов и представлений производят настолько сильное впечатление, что полторы тысячи страниц <Свидетельства) оставляют ощущение безвременья, отсутствия каких бы то ни было гранил. Миф этой книги — миф о вечном повторении.

Когда Янн в январе 1944 года закончил рукопись и занялся ее правкой и перепечатыванием на машинке, повторилось то же, что было семь лет назад после завершения «Деревянного корабля». Янн снова — в конце пути и все же не добрался до цели. Еще в то время, когда он занимался правкой срединной части, Янн начал работу над третьим, заключительным томом трилогии, который он во всех черновых тетрадях и письмах называет «Эпилогом). С точки зрения сюжета и хронологии этот том непосредственно примыкает к «Свидетельству), однако в плане формального построения возвращается к суверенному линеарному повествованию «Деревянного кораблю. В центре уже не две фигуры, а несколько персонажей: первое указание на то, что Янн больше не хочет концентрировать судьбоносные проистекания событий на одной трагической констелляции — как в случае с Аниасом и Тутайном, — но предпочитает показать их вариации и преображения. Из персонала «Свидетельства» возвращаются две немаловажные там фигуры: Гемма Бон и Фалтин, чьи жизненные пути — в главе «Июнь» — пересеклись с жизненным путем Аниаса и Тутайна. К ним добавляется группа мальчиков-подростков — сыновья Геммы Николай, Асгер и Сверре — а также дети Фалтина Мов, Ольга и Фроде. Завязывается некая запутанная история, которую Янн — вероятно, уже в 1947 году — бросил и которая, несмотря на многократные заверения, что он ее завершит, к моменту его смерти в 1959 году так и осталась фрагментом.

Впечатление, которое «Эпилог» производит на читателя, — смущающее. Это смущение связано не только с фрагментарным состоянием текста. Янн — насколько завершенные главы и немногие дополнительные фрагменты, сохранившиеся в виде набросков, позволяют распознать его намерение, — похоже, хотел на сей раз создать мультиперспективное повествование. В центре этого повествования должна была располагаться встреча между Николаем, внебрачным сыном Хорна и Геммы Бон, и Аяксом (который перед Николаем выдает себя за Тутайна). Вопрос, как Янн собирался разрешить эту судьбоносную встречу, это судьбоносное повторение уже бывшего, — непосредственно после фрагментарной, не интегрированной в общее сюжетное развитие сцены супружеской измены, в которой участвуют Аякс/Тутайн и жена Николая Ингер, — по необходимости остается открытым. В любом случае, кажется, предполагался не-трагический исход «Эпилога» — умереть должен был только Фалтин.

Вокруг Николая группируются составляющие основное действие — равноценные, слабо связанные друг с другом — эпизоды, повествующие об остальных мальчиках и молодых людях: об Асгере, полюбившем Йоханнеса (летняя идиллия, которую оба они переживают на Козьем острове, относится к самым светлым, ничем не отягощенным фрагментам творческого наследия Янна); о Сверре, влюбленном в корабли (нетрагическое повторение судьбоносной корабельной метафорики); о Мове, который исцеляет рану пострадавшего в результате несчастного случая матроса Рубена Норлинда (тоже нетрагическая вариация изначального для Янна мотива проникновения внутрь человеческого тела с целью его изучения); и, наконец, о Фроде, в уста которому Янн вкладывает собственный биологический пессимизм и скепсис по отношению к бытию. Фроде, по крайней мере, достигает «края познания» (Янн, Река без берегов IV, с. 368) — и, значит, вслед за Хорном, пусть лишь в сфере естественно-научного экспериментирования, бросает вызов судьбе. Что же касается демонически мерцающей фигуры Юрьё и атмосферы дома свиданий «Quilibet», то они уже предвосхищают садомазохистский антураж романа «Это настигнет каждого» и новеллы «Свинцовая ночь». Наконец, здесь внезапно обнаруживается и особое представление об ангеле как небесном вестнике гомоэротической любви, которое будет навязчиво повторяться в поздних произведениях Янна: в «Эпилоге» ангел появляется в первый раз в качестве инициатора встречи между Николаем и Аяксом/ Тутайном. Вероятно, именно потому, что «Эпилог» распадается на отдельные эпизоды, уводящие прочь от центра, этот роман столь упорно сопротивлялся попыткам Янна его закончить. Детерриториализа-цию, которая свершилась в «Свидетельстве», можно было завершить только ценой новой ретерриториализации, то есть введения нового ограничения[15]. Поток, который, уничтожая индивида, вышел из берегов в срединной части трилогии, для этого должен был вернуться — так, пожалуй, мы вправе понимать Янна — в русло обычной жизни. Поэтому к обрушению конструкции «Эпилога» привели, вероятно, не столько внешние, сколько, в большей степени, внутренние причины: это было отражением той фрагментарности, которую стареющий писатель под конец жизни воспринимал как характерную особенность всей своей деятельности: «Моя собственная жизнь представляет собой череду незавершенных или не поддающихся завершению процессов» (письмо Петеру Зуркампу от 7.05.1958[16]).

Когда Янн в 1930 году писал для гамбургского журнала «Круг» (Der Kreis) короткую заметку о первом немецком переводе «Улисса», ему, по его словам, пришлось противостоять искушению «кратко изложить материальное содержание джойсовского романа»: «Важно лишь то, что в этом произведении рассматривается, обнюхивается, ощупывается сама потребность в форме и ее варьировании, то есть неприкрашенный принцип тварного мира» (Jahnn, Werke und Tagebücher, Bd. 7, S. 254). «Река без берегов» — попытка осмысления тварного мира, места человека в нем и «проистеканий»[17] бытия. Эта книга есть одновременно многое: аллегорическая детективная история, роман о художнике, эротический экспериментальный роман, исследование внутренних, а также внешних характеристик «лживого ледяного