Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

В 1934 году Янн купил крестьянский хутор на расположенном в Балтийском море, относящемся к Дании острове Борнхольм. В результате переселения на датский остров, навязанного ему приходом к власти национал-социалистов, Янн оставил позади не только густую сеть человеческих взаимоотношений, но и возможность публичной деятельности — в качестве драматурга, публициста, специалиста по органостроению. Он и прежде однажды уклонился от ситуации крайнего обострения внешне неблагоприятных обстоятельств посредством бегства — в той же мере, как это, обусловленного экзистенциальными причинами: в 1915 году Янн, тогда выпускник гимназии, которому исполнился 21 год, и его друг Готлиб Фридрих Хармс, на год старше, бежали в Норвегию. Только в конце 1918 года друзья вернулись в Германию. Это время первой эмиграции (позже Янн назовет его «самыми жидкообразными годами») и дружба с Хармсом заложили основу для всего, что Янн будет думать, планировать и осуществлять в своей дальнейшей жизни: как основатель религиозной общины и теоретик зодчества, как специалист по органостроению и драматург, как активно вмешивающийся в повседневные события публицист и тут же вновь отстраняющийся от них визионер. Они также образуют тот (незримый) фундамент, на котором покоится вся художественная, языковая конструкция «Реки без берегов».

Однако переселение на Борнхольм, то есть отречение от нацистской Германии, не было просто повторением первой норвежской эмиграции. К этому моменту Хармса уже нет в живых, и владелец хутора Янн теперь несет ответственность за семью — собственную и семью умершего друга. Эксперимент с хозяйствованием на крестьянском хуторе терпит крах. Тем не менее Янн остается на острове до 1949 года. На Борнхольме — где он живет сперва на хуторе Бондегорд, а с 1941 года в скромном маленьком доме «Гранли» — он отрезан от любых возможностей публичного влияния. Характерно, что после 1934 года — на острове — не возникает больше ни одной эссеистической работы Янна и ни одной драмы, а последняя завершенная им к моменту переселения пьеса, «Бедность, богатство, человек и зверю[19], в тот период так и не была поставлена (премьера ее состоялась лишь в 1948-м). Жизненная, писательская ситуация Янна становится монологичной, и этот монолог — в «Свидетельстве» — он переплавляет, структурирует, превращая в художественное произведение. Конечно, содержание романного цикла «Река без берегов» не сводится к обстоятельствам его возникновения, к биографии автора. И все же от осознания близости между жизнью Янна и его творчеством зачастую бывает больно. Даже сегодня Борнхольм, при всей моторизации и обилии туристов, позволяет читателю янновских произведений уловить что-то от его языческого прошлого, почувствовать суровость здешней жизни, дыхание этих гранитных ландшафтов, стихийную мощь моря и ветра, запахов и красок, тумана и солнца, постоянно заклинаемых человеком в их бытии.

«Река без берегов», и особенно «Свидетельство», несет на себе отпечаток биографии Янна, его жизненного опыта, переживаний, убеждений и горестей. Вымышленная биография пишущего «я» смонтирована из обломков автобиографии Янна, его ретроспективных размышлений, семейных историй, признаний. Тем не менее пережитое самим Янном — это только ядро, вокруг которого фантазия пишущего Густава Аниаса Хорна наслаивает другой, выдуманный, жизненный процесс. Автобиографическую грунтовку имеют прежде всего рассказ о пребывании в Уррланде (образцом для него послужило пребывание Янна и Хармса в норвежском Эурланне в 1915–1918 годах), а также детские переживания Хорна, о которых он рассказывает в главе «5 июля». В плане изучения повествовательной техники интересно отметить, что именно эти отрывки чаще всего представляют собой интерполированные новеллистические экскурсы, которые, как правило, отсутствовали в первоначальной рукописи и были вставлены в нее только по ходу окончательной правки, в 1944/1945 году. Важнее, чем эти автобиографические линии схода, которые автор Янн, компонуя роман, тщательно затушевывал, — его подлинные убеждения, открыто представленные на больших отрезках «Свидетельства» (прежде всего), но также и в «Эпилоге». Именно потому, что они предъявляются с большим риторическим нажимом — с особой энергией мысли — и неотделимы от свойственного этому автору трагически окрашенного восприятия жизни, их воздействие при чтении романа оказывается, можно сказать, доминирующим.

Получается, что Янн причастен к распространенному в то время феномену эссеистического повествования, которое практиковалось, например — если упомянуть только две крайности, — Музилем и Томасом Манном. Однако Янна отличают — и от Манна, и от Музиля — особая интенсивность (доходящая до неприятия любых других мнений) его мощного речевого потока и тот меланхолично-пессимистический тон, в котором Хорн излагает свои убеждения. Идет ли речь о темах, связанных с музыкальной эстетикой, с гармо-никальным мировоззрением и биологической натурфилософией, то есть о проблемах в большой степени абстрактных, или о регулировании деторождения, сельском хозяйстве и организации питания, то есть о вопросах практических, — Хорн всегда отстаивает свои идиосинкратические воззрения совершенно бескомпромиссно. Насколько такого рода высказывания в романе основываются на мыслях самого автора трилогии, можно понять, сопоставив их с «Работами по литературе, искусству и политике» (Schriften zur Literatur, Kunst und Politik) Янна, впервые полностью изданными в 1991 году. В любом случае, теперь уже едва ли можно серьезно сомневаться в том, что Хорн является выразителем идей своего автора, а «Река без берегов» среди прочего обладает той ударной силой, что свойственна любой мировоззренческой тенденции. Однако чем больше реалии, из которых скомпонован этот роман, погружаются в прошлое, тем отчетливее проступают контуры его вневременности, покоряющая сила его особой интенсивности.

«Река без берегов» — не реалистический роман. Она заклинает мир, которого нет, который существует только в наших сновидениях и желаниях, в наших предчувствиях и маниях, в нашем отчаянии и наших окрыляющих порывах. Янн, таким образом, выполняет основополагающее требование к любому художественному произведению: он создает свой, только ему принадлежащий, мир внутри и посредством языка. «Река без берегов» — это сводчатое перекрытие судьбы, монументальное осмысление жизни и смерти, и опорные столбы в нем именуются Тщета и Бренность. Единственное, что может сохранить отблеск земного, — искусство. Это с очевидностью подтверждается ситуацией пишущего Хорна, который держит рядом с собой, в своей комнате, труп Тутайна — как живое напоминание о смерти. «Все так, как оно есть. И это ужасно» — эти слова из «Нового „Любекского танца смерти“» (1931) навязчиво возвращаются, как внутренний лейтмотив, в «Свидетельстве».

Эстетические убеждения Янна (они отражены в «Свидетельстве», главным образом в главе «Октябрь») едва ли ведут свое происхождение от литературы — только Марло, Клейст и Бюхнер могли его в этом смысле вдохновлять; скорее — от музыки, но больше всего — от зодчества. Он